Третьего не дано

      Четыре часа утра. Сна ни в одном глазу. Всё из-за этого грёбаного Малфоя.       За что, Мерлинова борода, за что?! За что я так безосновательно, жестоко наказана?       Может, это всё из-за того, что я не такая, как они? Во мне нет благородной, чистой крови. Но неужели ни одна дверь не откроется перед тем, чья кровь не является достаточно чистой? Неужели не будет никакого уважения со стороны Министерства и органов власти в этом магическом мире?       Ненависть к самой себе и жгучие, солёные слёзы на глазах, которые скатывались на подушку, из-за чего она полностью намокла. Спать становилось всё более невыносимым. Сон сняло как рукой.       Жить в одной гостиной с тем, кого ты ненавидишь так же яростно и злостно, как он тебя, — это словно находиться в постоянной осаде. Каждый его шорох, каждое движение вызывают у тебя бурю эмоций. Звуки, которые раньше не имели значения, теперь становятся источником раздражения: треск стульев, тихое бормотание, а теперь отголоски стонов Паркинсон — всё это словно ножи, вонзающиеся в твою нервную систему.       С каждой минутой становится всё сложнее сдерживать ненависть. Я представляю, как бы было хорошо, если бы он просто исчез. Если бы гипогрифф унес его в неизвестном направлении где Малфоя бы сожрали тролли, разрывая его плоть по маленьким кусочкам.       В такие моменты ты ловишь себя на мысли, что ненависть — это не просто эмоция, а целый мир, в который ты погружаешься, и выход из него кажется невозможным. Ты понимаешь, что эта ненависть начинает разъедать тебя изнутри, как кислота, и ты не знаешь, как с этим справиться.       Какая доля мозгов присутствует у Малфоя вообще?       Притащить и трахать Паркинсон здесь, буквально рядом со мной.       От этой мысли меня чуть не стошнило, дальше заснуть было совершенно невозможно, поэтому пришлось встать с кровати, натянуть на себя первое, что попалось под руку, и спуститься вниз.       Завтра предстоял тяжелый день, можно почитать пару книг или статей. Спустившись и затушив свет, я обнаружила, что со стола пропали мои книги. Мои личные книги.       Мои. Я убью его.       Во мне полыхало столько ненависти, что казалось, будто я сейчас воспламенюсь.       — Вставай, грёбаный ты сукин сын!       Выражаться нецензурной бранью было для меня не ново, хотя я никогда этим не злоупотребляла. И если это вдруг случалось, то это значило, что меня действительно очень сильно разозлили. И раньше я даже представить не могла, что нужно для этого сделать.       А вот теперь представляю.       Запыхавшись, теперь я хотела бесцеремонно забежать в комнату Малфоя, но воспитание не позволяло мне это сделать, поэтому я начала стучаться. Мои старания были вознаграждены, и, после пяти минут непрерывных ударов по чужой двери, я услышала шаги.       — Ты что, блять, совсем охренела? Ты комнату перепутала или, блять, мозги?       Он был возмущён настолько, что свет, который падал из окна, освещал все его жилки, которые проявились от злости.       — Где мои книги? — быстро протараторила я и уставилась на него своим самым яростным взглядом, сощурив глаза. — Сейчас четыре утра, грязнокровка, какие, нахрен, книги?       Сонный Малфой, с его светлыми волосами, растрепанными после сна, выглядел особенно уязвимо. Его глаза, полные усталости, казались чуть прищуренными, как будто он пытался прогнать сонливость. Гладкая светлая кожа его торса блестела на утреннем солнце, обнажая мускулы, которые были заметны даже в расслабленном состоянии.       На нем были только серые шорты, которые подчеркивали его стройную фигуру и оголяли то, на что я смотреть не желала. Он нервно потирал глаза, словно пытаясь привести себя в чувство, и в этот момент его привычная уверенность выглядела хрупкой. Вокруг него витала атмосфера легкой небрежности, смешанной с недоумением, как будто он только что проснулся в незнакомом месте.       — Те, которые ты украл.       — Ты спятила?! Свали отсюда, чтобы я вообще даже не думал о том, что ты здесь вообще существуешь, — он попытался резко закрыть дверь перед моим лицом, но я крепко упёрлась в неё руками.       — Никуда ты не пойдешь, пока не вернёшь их.       — Слушай сюда, — он оскалил зубы и начал буквально рычать на меня. От этого ледяного голоса по рукам табунами шли мурашки.       — Я кажется, ясно дал понять, что тебя для меня здесь нет! Разбирайся с Панси — когда она уходила, книги были у нее в руках. И я надеюсь, что больше тебя здесь не увижу. Намёк понят? Я больше не хочу видеть твоё грязное лицо.       С крика он плавно перешёл на зловещий шёпот, не прекращая тыкать мне своим пальцем у моего лица. Но в данный момент мне больше хотелось наложить на Паркинсон заклинание облысения, прыщей, или уродского лица, но так как последний вариант у нее уже был, оставались первые два.       Вернувшись в комнату, я попыталась вновь уснуть. С некоторым трудом, но я провалилась в беспокойный сон. Когда на часах стрелки сменили положение, показывая семь утра, я уже встала. Сегодня будет один из самых сложных дней.       Держись, Панси Паркинсон.