Экзамен на раздевание

Слёзы - молчаливый язык горя. Вольтер

Я помню, как в детстве ныли счесанные многочисленными ссадинами коленки. Всегда изумрудного цвета от пятен жгучей зеленки, всегда покалывающие при ходьбе. Отец ловил меня на слове, что в следующий раз я буду осторожней, а мать только качала головой и вновь обливала их пекущей дрянью. Коленки ныли, отец продолжал ворчать, мать обрабатывать раны, а я продолжала падать. Болело так, что в очередной раз получив ссадину, я уже готовилась задержать дыхание перед очередным приступом боли. Не плачешь уже, а просто дышишь как рыба – глубоко втягивая живительный кислород до самых бронх. Спустя почти пятнадцать лет ничего не изменилось. Только болели теперь не коленки, а залитая чем-то пекущим – клянусь, ничуть не менее пекущим, чем зеленка варевом - душа. Дрянь бурлила, ополаскивая внутренности и будоража кровь, вырывалась надрывными хрипами из горла. Дыхание сбилось окончательно, а майский воздух, колыхающий тюль классных штор, уже не спасал от жажды. Больно. Было больно настолько, что слезы встали комом в горле, отказываясь стекать по разгоряченным щекам. Невский набирает воды из кулера и протягивает мне стакан прохладной жидкости. Только протягивая руку за стаканчиком, замечаю, как навесу подрагивает ладонь. Странным образом биолог не отвешивает ни единой юмористической хохмы. Пытается воспользоваться моим бедственным положением? Или просто выжидает нужного момента, чтобы окончательно добить меня? Я не знаю, честное слово. Мне уже просто плевать. – Еще? И я согласно киваю. Невский снова отходит на пару мгновений, а возвращается уже со стаканом прохладной воды, а я гляжу на то, как он отмеряет расстояние от парты, на которой я сижу, до кулера и обратно с каким-то диким, болезненным предвкушением. Кажется, словно все сорвется в пропасть. Школа, учителя, ученики, контрольные и семестровые, аттестат и вступительные экзамены, Невский и даже я. Все реальное свернется до размеров песчинки, чтобы вобрать в себя все мои несбывшиеся, идеалистические надежды на утопичное будущее, и, вспыхнув, исчезнут окончательно. Мысли путаются в бессвязности и апатичности – мне откровенно все равно на то, что биолог, облокотившись на столешницу парты, бесцеремонно разглядывает меня. Плакать не то чтобы нельзя, плакать теперь просто невозможно. Я все еще жадно втягиваю носом воздух, но привкус металла, наконец, исчезает. – Еще воды? – спрашивает Невский, когда я, соскочив с парты, собираюсь покинуть кабинет. – Спасибо, Глеб Максимович, – голос от чего-то нещадно груб, – все путем. Как емко я смогла описать свое состояние – все путем. Не ужасно, не до обжигающего холода стыдно, не до разгоряченного дыхания обидно. «Все путем» за которым спрятано больше боли, чем за привычным обозленным человеческим «нормально». – Я пойду, – грубости во мне хоть отбавляй, – спасибо за воду. Однако, когда я дергаю ручку двери, она не собирается поддаваться. Он закрыл нас в своем кабинете. Путь назад мне отрезан. Оборачиваюсь на звук шагов и оказываюсь лицом к лицу с Невским. Он устало вздыхает, подаваясь вперед, и с прищуром оглядывает мое лицо. Нужно бы отшатнуться, вспомнить про устав лицея и про уголовную статью, которая светит всем неадекватно сформировавшимся педофилам, но слов у меня нет, потому что все происходящее не более чем фоновый шум, который пытается заглушить то, что творится внутри меня. Почему-то глаза у Невского красивые. Не до того, чтобы любоваться ими, просто приходится отметить это как существующий факт, пометить в разделе «нерациональное» и забыть. И я, признаться, забыла. Потому что в следующее мгновение ладонь биолога ложится мне на макушку в каком-то лже-сочувствующем движении, которое вызывает во мне волну безропотного негодования. Безосновательная злость на столь невинное движение мгновенно застилает разум, а гнев, казалось, вытесняет режущую боль. – Уберите руку, – буквально рычу я, и повторяю чуть громче: – уберите свою конечность, Глеб Максимович. Злость хлещет по щекам не хуже маминой заботы. Странная и довольно неожиданная реакция организма потом покажется глупой, а сейчас просто необходимой. Но Невский руку не убирает, а как-то совсем знакомо ухмыляется, чтобы после произнести: – Сколько же в тебе боли, бестолочь? Бывают такие слова, которые растворяются в общей массе разговора и не имеют никакой рациональной ценности. Но позже, засыпая, возвращаясь домой или открывая очередное сообщение в социальной сети, фраза, вырванная из контекста, всплывает в памяти ярко-алым маревом. Вот и теперь, сжимая кисть Невского, я вдруг понимаю, что вопрос преподавателя был адресован мне. Пафосный биолог не мог потревожить того, чего в моей душе все равно не было. Рациональность и сдержанность – залог безопасности. Залог того, что тебе не будет больно. И я не поменяю приоритеты из-за одного лишь касания, в котором было больше ласки, чем от любого прикосновения моей матери. Потому что сдержанность матери – это нормально, а вот беспричинная доброта Невского – нет. Губы быстро приобретают солоноватый вкус, а ссадина на щеке начинает ныть от резкой боли из-за влаги, скользнувшей по ней. Хотите знать, сколько во мне боли, Глеб Максимович? Ее во мне хоть отбавляй. Наверное, это понимание вместе со слезами вымывает из организма остатки обиды. Всхлипывать и вздрагивать при каждом новом воспоминании о маминых унижениях стыдно, но прекратить это становится невозможно. Она любила меня? Хоть когда-нибудь любила? Или я запланированный продукт, который должен был принести однажды свои плоды? Проект, который она так упорно держала под своим строгим надзором? Придаток к игре в «счастливое семейство»? Вопросы все не кончаются – Невский открыл кровоточащую рану, которая гноилась многие годы. Одной ладонью я продолжаю сжимать кисть биолога, а другую прикусываю зубами до резкой, отрезвляющей боли, чтобы тихие рыдания не переросли в полномасштабную истерику. Мыслить трезво получается не сразу. До тех пор, пока я не выпускаю ладонь биолога, продолжая вгрызаться в собственную кожу, дабы утихомирить беспричинные слезы. Когда Невский возвращается со стаканом воды, я даже улыбаюсь – как-то глупо и диковато. Пытаюсь отказаться, на что тут же получаю короткое и многозначительное: – Пей. И я молча пью, пока зубы ноют от резкой смены температур, пока с языка не смывается привкус собственной кожи, пока Невский вновь не нарушает тишину в кабинете – Давно вы так…? Давлюсь смехом, когда в голосе преподавателя проскальзывает нотки растерянности. Так что? Общаемся? Любим друг друга? – Давайте только без душераздирающих бесед, Глеб Максимович. Мне ваша жалость… – Оставь себе свои сопли. Я не жалеть тебя собираюсь, бестолочь, – обрывает меня биолог. – То, что ты не можешь постоять за себя – твоя вина. А это уже что-то интересное. По крайней мере, жалость – худшее, что мог предложить мне преподаватель. – Тогда зачем вам это? – пожимаю плечами я. – Теперь я официально отстранена от занятий, ваша головная боль на пару дней поутихнет. – О таких, как ты вытирают ноги, – безжалостно добавляет он. – Доминируй, властвуй, унижай – в учебном процессе вы этого принципа придерживаетесь? Невский раздраженно ухмыляется. – Шутишь – значит, жить будешь. И это глупо слышать из уст врага. Повисает какая-то многообещающая тишина, за которой, обычно, следует неловкое прощание, которое вытекает в потенциально романтическую цепь бессвязных событий. Но неловкости между нами почему-то нет. Между нами вообще ничего нет. Есть какое-то странное желание нахамить преподавателю и услышать очередной ворох недовольства в ответ. О том, что я позволила себе расплакаться на глазах у Невского, я подумаю после, а сейчас я просто физически осознаю идиотизм собственного желания. Я просто возвращаю ладонь биолога на макушку и прикрываю глаза, стараясь ощутить это спокойствие на вкус, парируя: – И давайте без этих ваших бальзаковских шуточек, Глеб Максимович, – а потом добавляю чуть тише: – это ненадолго. Оправдывая тем самым не то собственные слезы, которые скатываются по щекам вновь, не то его ладонь, которая покоится на моей голове в каком-то слабом жесте доверия. – Бестолочь, – выдыхает Невский, отбирая у меня пластмассовый стаканчик.

***

      Вторник наступает слишком скоро. Устало смотрю на то, как брат нервно вышагивает по комнате. На лице у него написано раздражение, а комнату то и дело наполняет его тихий мат. Карина продолжает собирать его немногочисленные пожитки, окончательно вычищая нашу квартиру от присутствия мнимого уюта, который приносил бестолковый Тема. – Она не приедет, – говорю зачем-то я. Хотя это всем и так понятно. Овальная Женщина устало вздыхает и, промокнув заплаканные глаза, возвращается на кухню, где продолжала бурлить жизнь. Отца все еще нет, но он, скорее всего, будет ждать нас на вокзале. Что-то в этом есть – в лживых прощаниях, в объятиях, лишенных всякого смысла. И это грустно. – Мелкая, – брат отвешивает мне легкий подзатыльник, – идем, поговорить надо. Не возражаю, потому что в данный момент все, что мне нужно, так это слабое присутствие спокойствия. Он берет меня за руку и тащит на лестничную площадку, пока я пытаюсь понять, какого характера последует разговор: «позаботься о Карине», «позаботься о маме», «позаботься об отце»? На лестничной площадке сыро и тускло. Несмотря на подмигивающий свет коридорного светильника, создается ощущение, что за окном поздние сумерки, а не середина дня. Артем достает сигареты, а я отмечаю про себя, что упустила тот момент, когда он стал курить. Но это не первое удивление в отношении моего брата. Например, он привез к нам невесту неделю назад, а сразу после моего выпускного они собирались пожениться. – Тебя отчислили? – спрашивает он в лоб. – Ага, – бросаю невпопад, гадая, кто проболтался – отец или мать, – но это ненадолго. До конца года. Он ухмыляется. – Эта несчастная хоть за дело получила? – Ты даже представить себе не можешь, – качаю головой я. Тема смеялся всегда искренне, заразительно, всеми фибрами своей души. И это заставляет меня улыбнуться. Он сейчас уедет, оставит меня в этом скопище навалившейся чертовщины, но оставит после себя этот смех и это позволит мне дожить до выпускного. – Дожился: моя сестренка отчислена за драку. В нашей семье я – бунтарь, а ты – гордость семьи, или теперь все изменилось? – Ты уехал, теперь я за главную, – двусмысленно как-то выходит. И брат тоже замечает это. Он тяжело вздыхает, выпуская клубы горьковатого дыма, пока я присаживаюсь на ледяную цементную ступеньку, поджимая под себя ноги. Артем один из тех людей в нашей семье, кто каким-то образом сбежал от лживого и напускного семейного счастья. Сбежал в Германию и сбежал, хочу отметить, удачно. В голове появляется какой-то до простого логичный вопрос: почему бы не сбежать и мне? Но брат мгновенно пресекает его, начиная свою тираду: – Не обижайся на меня, пожалуйста. Это последнее, чего бы мне хотелось уезжая, Ась. Я не знал, как здесь обстоят дела, честное слово. Они оба – партизаны. О разводе ни слова, а об этой Жанне… – Поверь, я знала не больше тебя, – говорю я честно, хотя бы отчасти. Тема садится на ступеньку выше и опирается головой о побеленную стену коридора. Темно-синий пиджак окрашивается в белые пятна побелки мгновенно, но брат только пожимает плечами – мол, плевать. – Теперь еще наша свадьба, – он запускает руку во взлохмаченные светлые волосы, – как-то не вовремя, что ли. Карина переживает из-за всего этого, и я, если честно, вообще не хочу оставлять ее здесь. Ей нужно восстановиться в университете на летней сессии, а там посмотрим. Может, куплю квартиру недалеко от центра, и ты тоже сможешь перебраться к нам. Артем не упоминал о том, что Карина вылетела из университета, но это еще раз говорит о ее умственных способностях. Само собой, вслух этого я не произношу. – И это, – он выбрасывает сигарету в самодельную пепельницу из жестяной банки старого пива, – позаботься о себе, Ася. Отец подъезжает к подъезду, когда майский день разрождается настоящим ливнем. Мы стоим на крыльце, пока брат прощается с Кариной. Овальная женщина плачет, обнимая меня за плечи. Тема обнимает меня последней, но это, скорее, формальное прощание на глазах у родственников. Отцовская машина уезжает под шум разбивающихся капель о поверхность зеленого козырька подъезда. Жанна вваливается обратно в подъезд, приглашая нас на очередное чаепитие, а я вру, что появились неотложные дела. Я не жертва, а значит, нет причин жалеть себя. Мне нужно заниматься, ведь скоро поступление, и пусть теперь на вопрос: «зачем?» у меня нет вразумительного ответа. Скоро сдача экзаменов в лицее, а значит, нужно учить биологию, которую я стала так заядло прогуливать. Забиваю голову чистыми формальностями, которые, кроме меня, никому и не нужны. А в голове пульсирует наждачный, въедчивый вопрос: почему бы не сбежать и мне? Наверное, именно поэтому ливень скрывает мою оранжевую ветровку в своих теплых объятиях.

***

      Когда человек на пределе, у него есть только два варианта: бежать ото всех, или бежать от самого себя. От кого бежала я сказать сложно. Скорее всего, от всех и сразу. Легкая ветровка промокает мгновенно, а тряпичные мокасины уже хлюпают дождевой водой, едва я пускаюсь в этот бездумный кросс по набережной города. Людей все меньше. По большей части они прячутся в сточных кафе, где торгуют паршивой едой и дешевым алкоголем. Запахи готовящегося где-то шашлыка навеивают чувство голода, но я упрямо иду куда-то вперед, ведомая желанием завыть в голос. Телефон в кармане несколько раз вздрагивает оповещением о новом пропущенном звонке от Овальной Женщины, которая свой телефон вбила в память мобильного едва ли не насильно. Отец звонил только раз. Пять-шесть надрывных звонков Егоровой мне удалось пропустить практически безболезненно. На шестой, она, скорее всего, отправила гневную тираду в социальную сеть, а потом, обидевшись, успокоилась окончательно. Больше писать и звонить было некому. В конце концов, когда озноб овладевает телом до той степени, что от холода сводит зубы, я вваливаюсь в кафе с неприметным названием, которое замерло на вспыхивающей, вызывающей неоновой вывеске. Ко мне тут же подходит официант, гневно сообщая прискорбную новость: если не собираюсь заказывать, лучше выметаться сразу. Демонстрирую ему промокшую купюру и жду, пока тот сменит гнев на милость. – Ожидайте. И я жду. Подсчитаем потери: сегодня я пропустила дополнительное занятие по английскому и биологии, а так же репетицию вальса на площадке у лицея. Если рассматривать вариант того, что на моем выпускном будет только отец и Овальная Женщина, можно не танцевать вообще. Наверное, это должен быть день моей мечты, день, к которому стремятся все подростки – день твоего официального взросления. Выпускной, вальс, аттестат, бурная последняя ночь. Но это все бредни. На своем выпускном я буду сидеть с Егоровой, которая упьется в хлам, с Егоровой, которая, скорее всего, будет с очередным «Кирюшей», а я – не будь я собой – буду участливо слушать нравоучения отца: «больше пей», «улыбнись», «иди к одноклассникам». Ход моих мыслей прерывает звонок мобильного. И я уже собираюсь проигнорировать его, когда на экране высвечивается «Кошатник». И удивляюсь собственной находчивости – это так теперь зовут извращенца-биолога? Запоздало понимаю, что лучше не брать трубку, но в этот момент уже нажимаю на «отбой». Звонок повторяется. Я повторяю комбинацию из нехитрых движений. Невский продолжает упорствовать. В конце концов, на восьмой раз приходит сообщение с довольно многообещающим содержанием: «В году у тебя два». И приходится самой набрать настойчивого «Кошатника». – Глеб Максимович, – едва гудки срываются, говорю я, – я приболела, поэтому не смогла прийти сегодня. – Где ты? – короткое приветствие в наших взаимоотношениях лишнее. Тут либо по делу, либо сразу нахрен. – Дома, говорю же, приболела, – оправдываюсь я, закрывая динамик, когда официант подносит мой зеленый чай, спрашивая про счет. – Тебя, – из-за плохой связи или из-за того, что Невский был в ярости, идут помехи, – нет дома. Давыдова, я спрошу еще раз… – Плохо слышно, Глеб Максимович, – упрямо бурчу я, стараясь изобразить несуществующие помехи. – Бросишь трубку, и твой отец узнает, где ты ночевала в прошлую пятницу. Удар приходится в цель. Я знала, что биолог будет шантажировать меня, знала, что однажды он воспользуется нехитрым преимуществом своего положения в школе, но чтобы в такой не подходящий момент? Да твою мать! – Глеб Максимович, субординация нашего лицея… – Давыдова, – на этот раз я даже вздрагиваю, – будь умницей, продиктуй адрес. И я зачем-то диктую его, размешивая несуществующий сахар в горьком чае. Официант вновь вмешивается в наш разговор, настойчиво спрашивая про оплату наличными. – Сделай мне одолжение: не двигайся, иначе у тебя будут большие проблемы. – С биологией? – пытаюсь пошутить я. Но на другом конце телефона многозначительно пульсируют гудки. – Твою мать, – хрипло выдаю я, укладывая голову на засаленный стол и прикрывая мокрую голову руками. Невского снова слишком много. Но это не вызывает дискомфорта, это просто проблематично. Чай быстро остывает, а я продолжаю разглядывать крошки на грязном столе. Устало вожу по пятнам на цветастой клеенке кончиками пальцев, пытаясь сообразить, что только что сейчас было? Невский был у меня дома? Это как-то до жути странно. Шантажировал, перегибал палку? С чего бы все это вдруг? Вздрагиваю от холода, когда с набережной долетают порывы ледяного ветра. Вопросов как всегда больше, чем ответов. В который раз я не могу понять, почему извращенец-биолог пытается помочь мне, а я почему-то принимаю его помощь? Просто он не задавал лишних вопросов, просто он по факту оказывался рядом тогда, когда мне нужна была чья-то поддержка. И это раздражало. Если придет, я пошлю его нахер – клятвенно обещаю себе я. Когда официант вновь приносит мне чашку горячего чая, на пороге кафе показывается черный зонт. Невский оставляет его при входе и уверенным шагом направляется в мою сторону, пока я расплачиваюсь с недалеким сотрудником заведения. – Давыдова, ты – бестолочь, – злобно выплевывает преподаватель. – Глеб Максимович, – я бросаю сахар в дымящийся чай, – идите, пожалуйста, нахер. Вместо этого биолог усаживается напротив и заказывает из засаленного меню глинтвейн. Официант больше не хамит мне, а Невский уперто молчит. А вот я почему-то улыбаюсь. У нас появились свои традиции.