Экзамен на раздевание

      Настойчивый стук по тертой клеенке раздражает еще больше упрямого взгляда Невского. До идиотизма глупая ситуация – это так теперь за прогулы наказывают? Пилящим взглядом да злорадными ухмылками? Надеюсь, Глеб Максимович, вас продуло, ибо с такой перекошенной миной только в цирк. К счастью или нет, но я казалась себе абсолютно спокойной. Дурацкая идея сбежать от проблем испарилась с первым звонком Невского и не появилась даже с его приходом. Складывалось ощущение, что я была даже рада его настойчивому желанию ворваться и растоптать все адекватно-нормальное в моей жизни (а такого, поверьте, оставалось мало). И только тишина пластом бетона ложится на плечи, как это всегда было в разговорах-монологах с Невским. Еще одна традиция, лишенная всякой логической подоплеки. Глеб-без-Максимовича несколько раз тянется к упаковке сигарет, но каждый горе-официант услужливо замечает, что в затхлом, провонявшем гарью и табаком кафе курить не принято. Надо же, впервые за все наше недолгое знакомство Невский взволнован, если не взбешен. Пока он щелкает зажигалкой, упорно избегая приближающегося разговора, я раздумываю над тем, что недоучка-биолог не так уж плох. Нет, со скамьи людей, которых мне хотелось бы видеть меньше всего, этот персонаж сойдет не скоро, но по сути, по сути он был лучше Пономаревой, Овальной Женщины, даже моей матери вместе взятых. Что за мысли, бестолочь? Отлично, кличка таки прижилась. Нервно оглядываюсь по сторонам, чтобы растянуть и без того вялотекущее время, и, вконец собравшись с мыслями, говорю: – Я упустила тот момент, когда учителя стали преследовать своих подопечных. Невский дарит мне еще один злобный взгляд, после чего отворачивается вовсе. Как-то больно драматично. Даже для Вас, Глеб Максимович. Он молчит так, словно сказать нужно было слишком много. Много и с матом. И я еще должна быть благодарна за его спокойствие и флегматичное самообладание. Наблюдаю за тем, как преподаватель окончательно рушит дисциплинарные нормы, попивая дымящийся глинтвейн непонятного происхождения. – Вы были у меня дома, – констатирую я, когда молчание опухолью пульсирует в голове, – с какой целью? – Мне абсолютно плевать, – вдруг начинает Невский, – что происходит в твоей голове, Давыдова. Мне плевать, какие душевные страдания окончательно расщепили остатки твоего мозга. Но, к несчастью, мне платят за то, чтобы ты хорошо сдала экзамены, а поскольку ты так рьяно избегаешь наших встреч… Я даже вздрагиваю. Такие откровенные речи достойны Невского, да только с чего бы это вдруг? Официант задерживается на мгновение около нашего столика с моим счетом, а затем, так же быстро семеня худощавыми лодыжками, под яростный взгляд биолога удаляется восвояси. – Глеб Максимович… – Подтверждать статистику незачем. Я и так в курсе, что ты безголовый подросток с бушующими гормонами, – на этот раз Невский подается вперед, жестикулируя руками в приступе эпилепсии, – но какого хрена ты творишь? Кажется, я одна ни черта не соображаю? Но мне не дают времени на передышку, потому что гневная тирада Невского перерастает в монолог Гамлета на смертном одре. – Может тебе плевать хотелось на экзамены, но мне за это все-таки платят. Сдай биологию, а потом хоть вены себе режь, мне плевать, Давыдова. Но до тех пор, будь любезна, держи себя в руках. Наверное, мое лицо выражает полнейший восторг, потому что Невский злобно прищуривается, словно моя радость могла его оскорбить. И я надеюсь, так оно и вышло. Подумать только, биолог-недоучка решил, что я собираюсь покончить жизнь самоубийством? То есть, в его глазах я «безмозглый подросток» с бьющими в голову гормонами? Он решил, что попытка к суициду будет предотвращена, если он напомнит об экзаменах? Или о его бесконечной «заботе»? И поскольку это я, а это Невский и о нормальной реакции речи даже не шло, единственно верный выход из сложившейся ситуации мой мозг видит в припадке смеха. И я смеюсь. Искренне, как давно уже не смеялась. Знаете то чувство, когда от смеха сводит живот, а в легких не хватает воздуха? Оно щекочет внутренности, а глаза заставляет слезиться от необоснованного припадка счастья. По-моему, на меня даже смотрят. По-моему, даже биолог слегка озадачен. По-моему, это пугает даже меня. Но мне плевать. Плевать на то, что скоро экзамены, что будущая невеста моего брата спала с Невским, плевать, что я одна, по сути, в этом идиотском калейдоскопе событий. Я думаю о Ясе и лицее, маме и выпускном, Овальной женщине и чертовой квартире, в которую никогда не хотелось возвращаться – как будто обо всем сразу, и этот смех расставляет все на свои места. Перед глазами плывет удивленно-озадаченное физиономия Невского, ошарашенная мина официанта, безучастное лицо тающей под покровом весеннего дождя набережной. Оказалось, вместо того, чтобы кричать от реальной боли, мне хочется смеяться от выдуманного счастья. – Вы волновались, это мило, – криво объясняю свое поведение я. Когда улыбаться становится больно, а живот скручивает, словно судорогой, я, наконец, успокаиваюсь, но вместо удивленного тона слышу только разочарованно брошенное: – И почему с тобой так сложно, Давыдова… Скорее всего, это был даже не вопрос, адресованный даже не мне.

***

Кажется, биологу нравилось отвешивать хохмы, которые тут же поддавались моей жесточайшей критике. Словно играя в пинг-понг словами, мы обмениваемся любезностями, в очередной раз отдавая дань памяти старой и уже прижившейся традиции. И, если честно, мне было неплохо. Не так плохо, как хотелось. И все же, оставалось нечто такое, что заставляло меня молчать, отодвигая тем самым и до того очевидный разговор в сторону. – Не пытались выступать на публике? – заявляю я, когда биолог высмеивает мои способности в уличных драках. – Каламбур – это прямо ваше. – А как же ваш обезьянник? В лицее хватает героев анекдотов, и ты там среди первых лиц, Давыдова. Поджимаю губы, кутаясь в складки влажной куртки. Наверное, стоит спросить? – Знаете, меня отстранили? – заявляю я ни с того, ни с сего. Он односложно кивает, затягиваясь очередной сигаретой, но разговора почему-то (разве Невскому нужен повод?) не продолжает. Набережная осталась далеко позади нас, а стенной ливень задержался блюдцами луж на проезжей части и несмываемым запахом сырости в складках улиц. Мы не спешим, на удивление. Биолог-практикант думает о чем-то своем, а я рассуждаю о том, как быстро странное стало обыденным. Он часто затягивается, отпускает очередную хохму и держится на расстоянии, словно гневная тирада оказалась порывом, о котором он уже успел пожалеть. Беспокойство? Сопереживание? Совестно отработанные деньги? Я не знаю, что двигало им в тот момент, просто кажется, что этот порыв был совершенно не лишним. И хотелось бы об этом сказать, так, чисто по-человечески поблагодарить за участие, но все же это я, а человек, уткнувшийся взглядом в асфальт, все тот же Невский. – Как Егорова? – вдруг интересуется он. – Мы не общались, – зачем-то честно отвечаю я, – с тех пор… – С тех пор как воспользовались моим гостеприимством, – помогает Невский нарочито саркастично. – И вы, хочу заметить, даже не поблагодарили меня за оказанную помощь. Нервно скалюсь, оглядывая преподавателя с ног до головы. Минутное помутнее, которое ознаменовалось «чисто человеческой благодарностью» дематериализовалось, а вместе с тем исчезла уверенность в том, что Невский все-таки человек. – Я в вашей помощи, хочу заметить, – бросаю я, – не нуждалась. Могли бы переночевать в гостинице, или у друзей, или… Желание отработать пропущенное занятие отпадает мгновенно, когда мою речь перебивает злорадный смех преподавателя. И все-таки бежать поздно – проспект встречал нас приглушенным светом фонарей. Квартира Невского находилась за следующим поворотом, ждать автобуса придется как минимум полчаса, а зная участливость биолога в общекультурном процессе, он не оставит меня посреди остановки в гордом одиночестве без пары-тройки колких предложений из золотого сборника кошатника-извращенца. Понимая всю бедственность собственного положения, я прикусываю язык, клянясь при этом, что это был последний раз, когда мое местонахождение было в поле зрения Невского. Успокаиваю себя веским аргументом: перепалка с мужчиной, которому недалеко за тридцать, мне ни к чему. Кошатник-извращенец сам отвалится, если игнорировать его творческие потуги к юмору. И все же, странным образом я понимаю, что слишком бесцельно злюсь на него, словно была какая-то глобальная причина, которая могла бы раздражать меня. Но ее не было. Вроде бы. И это понимание, если подумать, звуком монотонного щелчка маятника пульсирует где-то в голове на протяжении всего этого чертового вечера. Уже подходя к дому, я радуюсь тому, что молчание стало еще одной нашей традицией, но, как это и раньше бывало с биологом, он портит все, едва открыв рот: – Давыдова, не стоит быть такой вежливой. Люди могут подумать, что ты адекватная, – ласково лепечет он. Молчи, просто молчи. – Твой энтузиазм как-то поутих, бестолочь. Просто закрой рот. – Ты знаешь, что ты сейчас выглядишь смешно? И что-то внутри рвется, спуская вожжи. Потому что молчать больше нет сил. – А ты знаешь, что оправдание «если болит – надо поцеловать» откровенно хреновое для несовершеннолетней ученицы? – развернувшись на пятках, спрашиваю я. Только сейчас, на крыльце подъезда, стоя лицом к лицу со своим врагом, который стал в некотором аспекте ближе самых родных, я понимаю, почему так рвалась к свободе, почему так рьяно пыталась сбежать. Было то, что я не могла объяснить логически. Все это время, пока я пыталась оправдать поступок мамы, отъезд Темы или молчание Егоровой, я, в первую очередь, не могла оправдать себя. Инцидент был. И, к моему удивлению, он не был исчерпан. Как если бы о раковой опухоли забыли, решив, что она волшебным образом исчезнет. Но она не исчезла. Гноилась и ныла все выходные, в чертовом кабинете биологии, весь этот вечер рядом с каким-то прежним, отвратно незнакомым Невским. И сейчас, когда я больше всего боялась брякнуть глупость, произошло именно то, что происходило со мной обычно: я сказала то, что думала. Лицо преподавателя выглядит непроницаемым. Он не злится. Кажется, даже не удивлен. Он просто смотрит на меня, сведя брови к переносице. Почему-то я снова отвлекаюсь на глаза-льдины, от пронзительности которых бросало в пот. Срабатывает защитный рефлекс, я поднимаюсь на одну ступеньку выше, чтобы поравняться с преподавателем, а заодно оказаться вне досягаемости от его загребущих рук. Зачем-то натягиваю капюшон ветровки до самого носа, словно это могло скрыть меня от глаз Невского. Я злилась на него. Злилась за дело, но оправдать это все равно не могла. Знала же, что это ничего для него не значит – вредность, забава, желание досадить. Для меня и подавно. Глупые сентиментальности – расходная энергия организма. Да и к кому мне испытывать сантименты? К преподавателю-извращенцу, от которого подобный поступок был крайне ожидаем? – Мы, наконец, перешли на «ты», – подает голос Невский. И я даже вздрагиваю. Холод, это все чертов холод. – Извините меня, я понимаю, что перехожу все грани субординации… Мне видны носки поношенных туфель, которые оказываются у края ступенек. Приходится набрать воздуха побольше, чтобы отпустить край капюшона и взглянуть в глаза собственным страхам. Поправка: страху. В свете фонаря глаза не отдают даже голубизной, нечто серое, поблескивающие, словно скучающее и безразличное. Мне не хотелось начинать этого разговора, но, как оказалось, это было и то, чего мне хотелось больше всего. – Говори, – он уверено кивает головой. И я словно с цепи срываюсь. – Я прекрасно понимаю, что у каждого человека есть потребности. Как в физических, так и в духовных аспектах. Мне также совершенно ясно, что чаще всего физическая составляющая берет верх и человек может пренебрегать некоторыми потенциально важными… – Дышать тоже можно, – он вновь кивает, но на этот раз улыбается. Но меня, казалось, не остановить. – Очевидным кажется тот факт, что вы или просто посмеялись надо мной, или решили воспользоваться моим состоянием, или просто удовлетворить собственные потребности. И я прекрасно понимаю, что это нормально. Наша первоочередная задача, как расы продолжить свой род и это нормально, так что… Прежде, чем я успеваю рассказать про важность пищевой цепи и зависимости нормального развития от качества и количества секса среднестатистического мужчины, Невский закрывает мне рот ладонью, а потом так же серьезно говорит: – Ты несешь бред, бестолочь, ты понимаешь это? Кажется, это был вопрос, потому я отрицательно машу головой. – Так вот, – начинает Невский, придерживая свободной рукой мое плечо, словно я могла броситься наутек, – ты несешь полнейшую чушь. Если тебе интересно, нынче другие нравы и одним поцелуем мне не удовлетворить собственные потребности. То ли от страха, то ли от негодования мои глаза в ужасе расширяются, и я тщетно пытаюсь оттолкнуть извращенца-биолога от себя. Выслушивать пошлости о его половой жизни – последнее, что я стану терпеть этим вечером. Но Невский, кажется, настроен иначе. – А теперь серьезно, – он слабо улыбается, как молодая медсестра, заверяющая, что брать кровь из вены совсем не больно, – ты понимаешь, что в нашем мире отношения людей устроены так, что поцелуй не всегда означает любовь, а секс не всегда означает отношения? Я запоздало киваю, продолжая игнорировать тот факт, что преподаватель затыкает мне рот не совсем стерильной рукой. – Ты понимаешь, что я довольно сильный человек, – я презрительно сощуриваю глаза, но Невский игнорирует это и продолжает, – и при желании я мог бы «удовлетворить свои потребности» без твоего согласия? Пытаюсь подняться на ступеньку выше, но кольцо рук продолжает сдерживать мои движения, а злобное мычание не прерывает речи биолога. От этого бессмысленного, пошлого разговора подкашиваются ноги, но, к моему несчастью, я сама в этом виновата. – Ты, наверняка, осознаешь тот факт, что меня привлекают более опытные девушки? Вспомним хотя бы инцидент с Натальей Григорьевной, – я вновь киваю. – Этот инцидент подтверждение тому, что секс – не всегда означает высоко духовные чувства. А то, что я тебя поцеловал… Невский все-таки замолкает и замирает вместе со мной, глядя сверху вниз даже при том, что я стояла на ступень выше. Где-то над дверью вспыхнул желтый фонарь, и глаза-льдины окрашиваются в небесную лазурь практически мгновенно. Будто кто-то подсвечивал их изнутри. Страх становится ощутимым, потому что ладони, пытающиеся оттолкнуть его, покрываются мелкой дрожью. И тогда он отпускает меня. – …желание помочь запутавшемуся подростку. Как мне тогда казалось. – Это теперь такой бонус к услугам репетиторства? – улыбаюсь я, потому что на большее, наверное, и не способна. И Невский отвечает мне слабой ухмылкой, перенимая мое спокойное, раскрепощенное настроение. – Ты просто молчала, а когда ты молчишь, это выглядело даже мило. На сегодня любезностей хватит. – Тогда вы меня больше не заткнете, – бросаю я, отшатываясь в сторону и вновь натягивая капюшон по самый нос. Неловкая пауза самое нормальное, что может произойти на данном этапе. Я прекрасно это понимаю, и в принципе не имею ничего против. Мне нужно успокоиться и постараться стоять на ногах ровно, не опираясь на серую дверь подъезда. Но теперь даже легче. Пусть Невский не самый первый человек, с которым мне хотелось бы провести этот вечер, и все же он не последний мудак, как казалось мне раньше. Я пытаюсь отшутиться вновь, но понимаю, что сбивчивое дыхание никак не поспособствует моему уверенному положению. Потому, оборачиваюсь на звук приближающихся шагов и звяканья ключей. – Ну, открывайте дверь, что ли… Меня окончательно выбивает из колеи то, как быстро он оказывается рядом. Я уже не вижу прежних голубых глаза, только две черные поблескивающие точки. И почему-то слишком ласковая, безобидная улыбка, словно это не он только что блеял о сексе и домогательствах рядом с несовершеннолетней пуританкой. – Если потом тебе захочется это как-то назвать, – он останавливается только тогда, когда отчетливый стук от соприкосновения моей головы и железной двери эхом разносится вглубь подъезда, – то это порыв. – Какого…? Я – полнейшая идиотка. С момента, когда послала его нахер. Опоздала на его урок. Вырядилась в майку Егоровой. Застукала его за сексом с физичкой. Дальше по списку, в порядке возрастания собственного идиотизма. Как будто на лице у Невского, еще при нашей первой встрече, не было выведено: «беги». Теперь, боюсь, даже после трепанации мозга, забыть этого я буду не в состоянии. Вкус глинтвейна на губах Невского не так плох, как мне показалось в том злосчастном кафе на набережной. Он, черт бы побрал весь алкоголь, вкусный. По-настоящему вкусный. С примесью корицы и терпкого, еще горячего вина. И это странно, словно это самое вино вливают в меня прямо сейчас вместе со вкусом меда и незнакомыми мне пряностями, струящимися по горлу, оно пекло и обжигало легкие, спускаясь к животу и противясь мне самой, приносило не разочарование. Все, что угодно, но только не разочарование. И, если тающее во рту вино казалось едва ощутимым, то моя злость и ненависть явными бордовыми полосами оставались на руках Невского в припадке моего сопротивления. К моей радости, ему мало нравится это. Отрываясь от меня, он хрипит и пытается остановить мои столь явные попытки искалечить его. Но, в очередной раз пытаясь вцепиться в глотку Невского, моя рука оказывается на солнечном сплетении преподавателя. И мы замираем почему-то. Оба. Глаза-льдины уставляются на меня, а губы расплываются в победной улыбке. Он дышит прерывисто и хрипло, к моему ужасу, я дышу так же. Он не использовал меня – почему-то отчетливо пульсирует в голове. Доказательство собственной силы? Поигрывание мускулами? Какая разница. Это уже ничего не значит. Зато пришло то самое разочарование. Скопом горечи, которую приходится сглотнуть тут же, она скатывается по горлу комом невысказанных матерных слов. – Запомни, – все еще улыбаясь, отступает биолог, – это просто порыв. Но прежде, чем я успеваю поделиться интересными мыслями в отношении юмориста, слышен пронзительный писк. Не сразу понимаю, откуда он доносится, но Невский успевает среагировать быстрее, оттаскивая меня от двери в сторону. Дверь издает повторный писк, а биолог коротко кивает мне, мол, мы отложим этот разговор на потом, а я мечтаю о том, чтобы он нечаянно вывалился из окна собственной квартиры. – Глеб? Но вместо прежней насмешки в глазах Невского поселяется ужас. Уже знакомый мне ужас. Темноволосая девушка, замершая на пороге подъезда, переводит взгляд с Невского на меня неисчисляемое количество раз. К моему ужасу, я тоже узнаю ее. И все-таки судьба – та еще сука. – Привет, Карина, – отрешенно бросаю я, нарочито быстро отскакивая от биолога прочь.