Экзамен на раздевание

      Как оказалось, Зефир напуган ничуть не меньше меня. Скребется в дверь кухни, нервно ощетинивается, поглядывая на то, как я, в тщетных попытках покинуть квартиру Невского, замираю в коридоре, прижимая к груди промокшую ветровку. Разговора мне слышно не было, как не было слышно и то, как Карина (напоминаю, будущая невеста моего брата) умчалась даже не хлопнув дверью. О чем они говорили, почему она пришла и почему так быстро ушла, что их связывало с Невским и что связывает их теперь — все эти вопросы ненавязчиво тлели на задворках сознания, перебиваемые иным, более насыщенным чувством. Настроение падает еще и от того, что необоснованное беспокойство, поселившееся где-то в грудной клетке, с мартовским котом мы делим на двоих. На кухне уже давно шумит вода. Воображение рисует странные, а порой и страшные картины, в которых чертов биолог, словно услышав мои мольбы, выбрасывается из окна собственной квартиры, режет вены тупым ножом или рыщет в коробке из-под обуви с надписью «аптечка» в поисках яда. Логика вопит в тщетных попытках обратить на себя внимание. Мне плевать на него. Само собой плевать. Не хотелось бы идти свидетелем по делу о самоубийстве великовозрастного преподавателя. И это единственно верное объяснение заранее бессмысленного желания. Аргумент кажется мне настолько веским, что я, затаив дыхание и вцепившись в складки холщовой куртки, шагаю в сторону кухни. Страшно теперь даже не от очередного «порыва» Невского, даже не от того, что о нем придется говорить. Страшно увидеть Невского — того самого извращенца-биолога — растерянного и дезориентированного, словно выключенного из масштабов реальности. Я все еще стою рядом с ним, там, около сырого подъезда. В голове пульсирует одна единственная фраза: «Карина ничего не видела», а руки все еще покрываются мелкой дрожью. Темные волосы вздрагивают на майском ветру, а губы, натянуты в тонкую, расчерченную мелкими трещинками линию. Она удивлена не меньше моего, но, когда я перевожу взгляд на Невского, понимаю, что ошиблась насчет Карины. Мне кажется, я не знала этого человека. Мне кажется, он сам не узнавал себя в тот момент. Глеб отшатывается в сторону, так же быстро, как и я в первую минуту нашего столкновения. Словно ошпаренный, словно прокаженный. И ему было страшно. По-настоящему страшно. Рука вздрагивает, соприкасаясь с прохладной поверхностью деревянной ручки, но я все же открываю дверь. Без стука. Вода ледяным потоком разбивает о металлическую поверхность раковины, а брызги покрыли мелкими лужицами затертый до белых пятен линолеум. Он стоит ко мне спиной, опираясь руками о подоконник, но я почему-то знаю, что ужаса в глазах больше нет. Если Карина и была чем-то далеким, навеянным из того прошлого, когда она оказалась в его квартире, Невский вдруг осознал, что окружающие декорации ничуть не менее реальны, чем она сама, а потому взял себя в руки. Это понимание, как и тот факт, что беспокойство, словно войдя в лабиринт, наконец, нашло выход, я списала на то, что в последнее время Невского до черта много в моей жизни. — Не трогай, — резкое, брошенное через плечо. Я так и замираю в попытке закрыть кран. Вода брызжет на лицо и ладони, окропляя футболку и джинсы прозрачными, ледяными каплями. — Вы зальете соседей, — зачем-то бросаю я. — Я тебе мало заданий дал? Не то чтобы мало, я просто к ним еще даже не притрагивалась. Переминаюсь с ноги на ногу, прижимая к груди промокшую ткань. — Я их не решала, — оказалось, сегодня мы говорим начистоту. — Меня отвлекает шум. Он, наконец, оборачивается. Все могло быть куда хуже, а оказалось, он просто зол. В смысле, по-настоящему зол. Как если с дикого, голодного зверя спустили вожжи в центре города. А под прицел опять попала «бестолочь». Невский двигается лениво, но быстро, словно я сорвала с петель защитный механизм. Просто ради интереса: в общении с ним я всегда буду оставаться бестолковой жертвой? — Можно позаниматься в следующий раз, — уходить приходится наискось, словно неписанный закон — не поворачивайся спиной к хищнику — так и витает в воздухе, — да и поздно уже, Глеб Максимович. До вторника тогда, да? — Меня раздражает тот факт, что ты упорно пытаешься завалить мой предмет, — нервно передергивает биолог. — Марш за стол, Давыдова. Позвони отцу и скажи, что до половины девятого у тебя курсы. Это твое будущее, за него платят твои родители. Ты ко всему относишься так халатно? .. Наверное, так уж я устроена, раз держать язык за зубами почти за восемнадцать лет я так и не научилась. В этот момент, когда Невский грубо стискивает зубы до хруста и нервно задвигает табурет одним ударом ноги, я вижу его насквозь. Он буквально срывается с цепи, рвет и мечет, как тот самый раненый зверь, срываясь на мне в столь очевидно беспочвенных обвинениях. Глаза-льдины горят злобой и должны бы пугать меня, но вместо этого внутри зарождается что-то знакомое и почему-то совершенно объяснимое чувство — понимание. И я пожалею об этом потом, когда в очередной раз маркое напоминание о собственной глупости алой тряпкой сверкнет в сознании, но сегодня это единственное, что приходит мне на ум. Ладонь ложится поверх смоляных волос Невского в немом жесте доверия. Чувство дежавю разъедает буквально изнутри, но руку я все-таки не убираю. Гневная тирада прервана, а Глеб выглядит так, словно кто-то потрудился вылить на его пустую голову чан с холодной водой. И так уже было сегодня, когда мы оба, по какой-то нелогичной причине замираем перед тем, как в очередной раз наговорить ворох «любезностей». Но мы говорим сегодня только правду, верно? Глубоко вздыхаю перед тем как тяжело выдохнуть. Стоило сказать это до того, как он испортил все очередным бессмысленным порывом. — Мне кажется, тебе нужен тот, кто сможет выслушать всю эту чертовщину от начала и до конца, — бормочу я. Неуверенно, как если бы заранее знала, что сейчас я окончательно сдам позиции, поднимаю голову, чтобы столкнуться со знакомыми льдинами. Я могу выдохнуть: ни ужаса, ни злобы в них больше нет. Зато есть немое удивление, как если бы ненавистная тебе ученица вдруг разразилась философскими вещаниями о твоей личной жизни. И это привносит свои результаты. Словно ошпаренная, я одергиваю ладонь от взъерошенных темных волос преподавателя и делаю шаг в сторону. Каким хреном я решилась на такой опрометчивый, исключительно непрофессиональный поступок? Я только что советовала Невскому высказаться кому-то по поводу его бывших отношений с нынешней невестой моего брата. Надеюсь, вселенский юмор достаточно удовлетворил свою самовлюбленную натуру, потому что откровенная сериальная чертовщина приводит к тому, что я становлюсь совершенной проституткой. — Глеб Максимович, вы не подумайте, просто… Но он не собирается беседовать со мной. Выдергивает мою ладонь с таким остервенением, что резкий хруст суставов совершенно не удивляет меня. Он возвращает мою руку на прежнее место, сокращая дистанцию между нами. — Ты только скажи мне, Давыдова, — хрипит он не своим голосом, — ты так ради аттестата стараешься? — Угу, — бурчу я, отворачиваясь от хмельной, довольной рожи биолога-извращенца. В соседней комнате продолжают покоиться нерешенные тесты с пустующими графами ответов. Не то чтобы их было мало, просто этим вечером я к ним даже не притронулась.