Химия

В наушниках шумит музыка, вроде любимая, но от неё дико болит голова. Спазмирующее чувство растекается по, кажется, пустой совсем черепной коробке, беря исток от висков, нитями окутывая лобную долю, проходит темя и, обтекая затылочную часть, замыкается вновь на височной. Дане кажется, будто по каждому миллиметру костей его лица бьют совершенно не в такт музыке кувалдой. Он испытывает угрызения двойственности: одновременно его раздражает музыка, хочется выключить её, но слушать происходящий звуковой пиздец не хотелось. Из-за раздражения и давления Дане кажется, что он не может дышать. Возможно и не кажется вовсе. Отвратительно осознавать свою немощность в таких простых положениях настолько, что Поперечный злится ещё сильнее, но теперь преобладающе к себе. Ужасный, ужасный, ужасный день. Он уже подходит к воротам школы, видит трущихся младших, которые очень увлечённо обсуждают что-то. Даня планировал уже не вытаскивать наушники до кабинета, чтобы случайно никто не приебался (или, скорее, чтобы не услышать этого), но один особо смелый пездюк всё же пристал. Сначала он что-то сказал и, не услышав в ответ ничего, схватил Даню за рукав, резко дёргая за провод. Поперечного будто шоковой волной обдало. После подобного разрыва среда, что поддалось ей, начинает реагировать. Давление, плотность, температура и скорость испытывают скачок в результате, но с Даней было немногим проще — он малость вышел из себя. Не сказать, что он чувствовал тотальный гнев и ярость, но он приблизился на пару фаз к срыву. Если бы эти фазы считались как степени процесса разложения трупа, то можно было бы сказать, что он на стадии от 4 до 10 дней. Только труп в это время вздувается от пытающихся высвободиться газов, которые выделяют бактерии во время разрушения тканей и клеток, а внутри Дани всего лишь всё закипает. Не кипит пока, но это уже поодиночные бульканья подле стенок чайника. — Тебе чё надо, а? — Даня схватил школьника за распахнутую ветровку, притянул ближе, остервенело заглядывая в, кажется, до смерти испуганное лицо. Поперечный задним сознанием чувствовал, какая дикая гримаса раздражительности отпечаталась на его лице, и даже понимал, насколько вся ситуация глупа. — Если я не отвечаю или не слушаю, так возможно же, блять, что я просто не хочу этого делать. — Тебя химик звал, — это было сказано быстро, но со второй попытки и спустя уже пару секунд. Даня выдохнул, но оказалось, что до этого он не вдохнул. — Да похер мне, что он меня звал! — однако, он его уже отпустил, значит, сегодня без насилия. — Ещё раз увижу где-нибудь рядом, отпизжу. — Угрозы младшим? Занимательно, — переломный момент, мать его. Спокойный, излишне тянущий некоторые гласные голос сзади сейчас был как осыпавшаяся штукатурка на упавшего с четвёртого этажа. — Зачем звали? — Идём. Очень странно, но Даня всё ещё не нагрубил ему. Хотя хотелось. Хотелось сморозить что-то резкое, вспыльчивое, обидное. Хотелось посмотреть на озлобленное лицо химика, услышать его недовольство. Хотелось ссоры, скандала, чёрт. Хотелось высвободить все эмоции изнутри, без остатка, оставаясь полностью опустошённым в итоге. Даня очень хорошо понимал сейчас, шагая по уже пустому и тихому коридору, что всё это очень и очень тупо. Он знал, что ни ему, ни химику, ни директору, это ни к чему. Знал, что такого рода желания — простой побочный продукт его гормонов. Знал это и надеялся, что взрослые умнее и обходятся без такого, пытался равняться на них. Знал, но это ничего не меняло. Одним из самых весомых пунктов его самоненависти всегда являлась неспособность сделать то, что нужно. Не то, что хочется, или не то, что стоило бы. Именно то, что нужно. Ему, окружающим, будущему исходу. Всю осознанную жизнь до Дани доходило, как нужно поступить, но всю эту жизнь он проёбывал это. — Так зачем звали? — они уже в пустом классе, химик, спиной прислонившись к своему столу, в упор смотрит. И ведь даже не осуждающе. Почему? Даже Поперечный понимал, что стоило бы. Если не за сейчас, то хотя бы за вчерашнее. Да, Даня и это понимал прекрасно. — У меня будет к тебе просьба. Неожиданно. Нет, не то что бы его редко о чём-то кто-то просил /хотя да/, просто как-то неловко. Нелогично. — О чём? — сейчас Даня старался смотреть на всё, но только не на Кшиштовского. И думать обо всём другом. Но как-то мысль о кошмарности его фамилии слишком назойлива. — Мне вот дали медкарты ваших, — Михаил Александрович взял со стола внушительную стопку общих тетрадей, — и сказали, чтобы я сходил в больницу и сделал справки на вакцинацию. Ибо, пока ваша классная болеет, больше напрягать, видимо, некого, — такой размеренный, даже скучающий тон со вздохами и переходами от быстрого произношения к тягуче медленному успокаивал. Нет, не нервы, он успокаивал по-другому. Даже если раздражение оставалось, то чувство, будто ничего страшного не происходит, всё равно присутствовало. Даня чувствует себя мелким, который сделал что-то нехорошее по своим меркам и теперь чувствует, будто это было совсем зря, но его успокаивают взрослой непринуждённостью такой, будто и вовсе ничего не было. Странное, отвратительно стабилизирующее чувство. — А я тут причём? — Ну, это занятие на весь день, ты же знаешь эти толпы бабулек и многодетных мамаш, которые заполняют собой все очереди. Это значит, что мне придётся героически сидеть там в компании медкарт, — Кшиштовский скрутил руки, ссутулившись, немного наклонил голову. Вёл себя в общем так, будто рассказывает что-то отстранённо забавное. Неподобающе, но внушающе доверие, что ли. — И вот я подумал взять кого-нибудь на эти мучения. А из всех кандидатур ты — самый бесполезный, поэтому, если пропустишь все уроки, будет не страшно. Нет, слова о бесполезности ни капли не были одобрительно восприняты, просто Дане было не до этого. Серьёзно? Он сейчас серьёзно собирался облегчить его жизнь, пусть и на один день? Странно всё. — Пойдёшь? — Пойду. Внутри Поперечного крутилось куда больше несказанных слов, куда больше незаданных вопросов и куда большей запутанности во всём этом. Но даже порываясь озвучить что-то из всего, он останавливался, моментально думая о ненужности произносить данное. По ощущениям сейчас все его мысли проходили замкнутый круг, продырявленный по границе. Ненужное выпадает на первом заходе, нужное проходит по второму и тоже отсеивается. Рождается новое от центра, идёт по кругу, также высвобождаясь или идя на повторную. — Тогда спускайся и жди в вестибюле, я сейчас тоже подойду. Только не убей никого, — химик начал складывать тетради в рюкзак. — А зачем надо было подниматься на четвёртый этаж, чтобы потом опять спускаться? Могли просто там сказать и не звать меня через младшеклассников, — единственный вопрос, который озвучил Даня, не был тем, что он хотел спросить. Опять всё вышло не так, как должно было. — Изначально я тебя не звал, — мимолётный, быстрый взгляд. Короткий, непонятный. Некая усмешка в глазах одного и гамма всего в глазах другого. Основное непонимание, побочное лёгкое удивление, еле осязаемая благодарность в качестве исключения.