Go To Hell

Поднимаюсь по мраморной лестнице... Толкаю тяжёлую деревянную дверь... Сейчас я не особо могу понять, где я. Похоже на средневековый замок. Высокий полукруглый потолок, пол из мраморных плит, каждая дверь настолько тяжела и огромна, что открыть её даже я могу с трудом. Интересно, как он с этим справляется. Ведь он слабее меня, а живёт тут совсем один. Окна... Очень странные окна. Это не стекло, скорее слюда. На каждом окне витраж. Иногда невозможно понять, что именно там нарисовано. Где-то можно увидеть сцены баталий, где-то картины природы... Снаружи тихая тёмная ночь. Только луна белым светом озаряла крепостные каменные стены, сады, лежащие во дворе, поля, находящиеся вне замка. Казалось, что ты видишь Свободу. Её суть. И этим всем правит один человек... В центре комнаты кровать с высоким пологом. Наверное, он там. Где ему ещё быть. Приоткрываю полог. Да, это он. Спит так сладко. Рыжие волосы разметались по подушке. Как давно я хотел его. Хотел обладать им. Приручить его. Но он всегда оставался в недосягаемости, заставляя меня тонуть в его тёмно-ореховых глазах. Теперь он мой. Это податливое тело лишь моё. Он спит так крепко, что я могу сделать с ним всё, что захочу. Я не причиню тебе боли. Откидываю в сторону одеяло. Провожу по венам на руках. Опускаюсь на живот, довожу до жёстких волосков... Ты томно вздыхаешь, и я немедленно отдёргиваю руку, боясь разбудить тебя. Оставляю на шее несколько поцелуев и веду влажную дорожку всё ниже и ниже... Джеймс подскочил на кровати. 5 утра, но спать уже не хотелось. Вот чёрт. Этот рыжий парень. Дэйв Мастейн или как там его. Он играет с ними всего лишь месяц, а Хэтфилд уже сходит с ума. Вокалист встал с кровати и подошёл к окну. На дворе было лето. Жара градусов под 30. - Я не гей. - вдруг вслух проговорил Джеймс. - Не могу им быть и не буду. Это бред. Просто бред. Всего лишь дебильный сон и больше таких не будет. Сегодня вечером назначена репетиция. К Хэтфилду снова стали приходить мысли о гитаристе. Это был хулиганского вида парень. Копна рыжих волос всегда взъерошена, потёртые джинсы, почти всегда футболка с лого Металлики (Они все носили такие. Их группа - их детище и гордость.) и вечное желание нажраться и дать кому-нибудь в тарец. Правда, чаще он изливал это в игре на гитаре, но случаи пьяных драк уже были. И Джеймс не винил его за это. Все они пили. Очень много пили, и все дрались. Мастейн был диким зверем, но одно качество Хэтфилд в нём очень ценил: за друзей, их и свои интересы он вставал горой. Вокалисту начинало казаться, что Дэйв идеален. Джеймс взглянул на себя в зеркало. Собственно и он выглядел клёво. Длинные, пшеничного цвета волосы, небесно-голубые глаза, подтянутое тело. Любая девушка готова была отдаться ему при первой же встрече. Но теперь в мозгу Хэтфилда что-то щёлкнуло, и вот уже который день он влюблёнными глазами смотрел на Дэйва, не обращая внимания на групи, которые так и льнули к нему. Джеймс прошёл на кухню, открыл дверцу холодильника, грустным взглядом окинул содержимое: пара бутылок пива, кусок колбасы и неведомая хрень, которая когда-то была чем-то съедобным, чем Джеймс уже точно не помнил. Взяв пиво, он снова погрузился в свои мысли о Дэйве. Хэтфилд стал думать, что может быть на душе у рыжего парня. Чем он живёт? Вокалист влюбился в человека, о котором ровным счётом ничего не знает. Да, именно влюбился. Теперь он точно это понимал и уже забыл о своих утренних разговорах с самим собой. Он стал вспоминать то, как Дэйв помогал ему играть, когда у самого не получалось. В тот момент по телу вокалиста пробежали мурашки размером со стадо слонов. Интересно, испытывал ли Дэйв к нему хоть какие-то чувства... Наверное, да. После репетиций они обычно много времени проводили вместе, разговаривая о разных вещах, начиная от музыки и заканчивая политикой, которой оба, если сказать честно, не очень интересовались. Джеймс пытался вспомнить взгляд рыжего в те вечера. Сейчас ему казалось, что он был похож на взгляд из сна, холодный, дикий, недосягаемый и в то же время такой близкий и влекущий за собой, словно и вправду можно было утонуть в темноте этих ореховых глаз, раствориться в ней и тогда почувствовать себя в безопасности. Звонок в дверь. "Вот чёрт. Кого там ещё принесло?!" - подумал Хэтфилд и поплёлся открывать. На пороге стоял Дэйв, лёгок на помине. Под глазами были синяки от недосыпа, да и сам он - бледный как смерть. - Что случилось? Мастейн что-то сдавленно прохрипел и рухнул на пол. Джеймс еле успел подхватить его и втащить в комнату. Изо рта рыжего пошла пена. Вокалист, общавшийся до того с наркоманами, сразу понял, что это не передоз. Зрачки не сужались, сам Дэйв не дёргался. Только пена. Он лежал, словно труп. Хэтфилд наспех оделся, вытащил полуживого Мастейна из дома, положил на заднее сиденье машины и помчался в больницу. Репетиция явно отменялась. Минут через 10 Дэйва отвезли в реанимацию. Не час и не два Джеймс сидел в коридоре и ждал. В душе была паника, хотя он пытался сохранять спокойствие. Рыжий не мог умереть сейчас. Хэтфилд этого не вынесет. Он просто пойдёт и бросится с моста, если Дэйв умрёт. Через некоторое время к нему вышел врач. Джеймс вскочил с кресла. - Что...? - он не успел договорить. - С ним всё уже в порядке. Ваш друг наглотался снотворного, запив это виски. Но ещё немного и мы не смогли бы его спасти. - Могу я увидеть его? - Можете, но... Он сейчас спит. Не будите его. Идите за мной. Подходя к палате, врач попрощался с Джеймсом и пошёл куда-то в другом направлении. Открыв белую дверь, Хэтфилд увидел Мастейна. Он действительно спал. Парень долго сидел рядом с гитаристом, иногда касаясь его руки или пряди волос. Было уже 5 вечера. Пора было уходить. Хэтфилд поднялся, и уже хотел было уйти, но не удержался и на прощание поцеловал Дэйва в лоб. Тот тяжело вздохнул, засопел, чуть поморщился и снова уснул. Джеймс поехал к Ларсу. Это был, наверное, единственный человек, от которого вокалист не скрывал ничего. Он доверял ему, как доверял себе, и Ларс помогал ему в любой ситуации. Надо сказать, что и сам Ларс души не чаял в Джеймсе, но никогда не говорил ему об этом. Сейчас молодой человек ходил по дому. В изумрудных глазах читалась тревога и волнение, чёрные волосы лезли в глаза и рот, но ему было плевать. Долгожданный звонок в дверь. Ульрих кинулся открывать. На пороге он увидел Джеймса. Это был уже не тот Джеймс, который звонил ему с утра. Он был спокоен. Совершенно спокоен. - Ну что там? - взволнованно спросил Ларс. - С ним уже всё в порядке. Сейчас он спит. А завтра его выпустят. Надо будет мне его ненадолго к себе забрать. - Вот чёрт. Он мог умереть! - Ну не умер же. Жив. Он нажрался таблеток, запил виски. Хер его знает зачем. - Блять! Репетиция опять накрылась. - Угомонись. Послезавтра всё уже нормально будет. Кхм... Мы так и будем в дверях стоять? - А? Ах да, конечно, проходи. Хэтфилд вошёл в дом, Ульрих последовал за ним. Мысли у него были невесёлые: Джеймс так заботится о Дэйве, хочет забрать его к себе домой. И где тот Хэтфилд, который обожал его, Ларса, Хэтфилд, который влюбил в себя доверчивого датчанина. Нет его больше. Но ударник пока предпочел молчать; он не хотел расстраивать Джеймса. Ульрих вошёл в комнату и увидел Хэтфилда. Тот стоял, смотрел в окно. Он показался датчанину необыкновенно красивым: чуть покрытые загаром широкие плечи контрастировали с кудрявыми белокурыми волосами, на подтянутых руках кое-где можно было увидеть выступающие вены, под узкими синими джинсами скрывались мускулистые, но не лишённые небольшого изящества ноги. Ларс мог бы наслаждаться этим видом вечно, но Джеймс повернулся к нему, и Ульриху пришлось отвести взгляд. Датчанин быстро подскочил к холодильнику, как будто бы там и был. - Пива хочешь? - Хочу, конечно. Джеймс задумался. Он всё видел, только не подал виду. Видел восхищённые изумрудные глаза, слышал теперь безумно колотящееся сердце; он смотрел Ларсу в самую душу и начинал только сейчас понимать, что в ней творится. А в ней был беспорядок, да ещё какой: мысли сплелись и перепутались, какие-то превратились в клубки, будто нити, а сердце вело ожесточённую войну с сознанием, и ни одна, ни другая сторона не хотела отступать. Всё это читалось в пространном, безучастном ко всему взгляде датчанина. Молодой человек любил Джеймса, и Хэтфилд это видел, правда разлюбить и бросить Мастейна он не мог. Он поставил уже себе целью приручить этого дикого рыжего лиса, который в своём состоянии был совершенно беззащитен и беспомощен; а поможет ему Джеймс, и тогда возможно Дэйв откликнется любовью. - Ларс... Могу я... Спросить? - О чём? - волнение ударника усилилось. - Ты влюблён в меня, верно? - Что-о-о-о-о?! Хэтфилд, ты с дуба рухнул?! Какое влюблён?! - завопил он. - Не ври. Я видел, как ты смотрел на меня. Эти восхищённые, полные любви глаза невозможно забыть. - Да не смотрел я... Я... Я вот на диван смотрел, когда ты у окна стоял. - Ага, конечно. Конечно, ты смотрел на диван. - ухмыльнулся Джеймс. Почему-то ему захотелось позлить Ларса. - Так на что ты там так долго смотрел? Красивая у него обивка? А цвет? Чёрный или может быть синий? А фасон... Ларс быстро подскочил к блондину и заткнул его поцелуем. Датчанину хотелось плакать: Хэтфилд был совешенно безразличен. Губы холодны и равнодушны, он не пытался ответить на поцелуй, ему было совершенно всё равно. Ульрих отстранился. - Я... Наверное, да... Люблю тебя, как последний мудак. Тебе нужен только Дэйв. Ударник закрыл глаза, одинокая слеза скатилась по его щеке; он боялся получить удар, но вместо этого почувствовал, что его обнимают руки, хотя бы пытающиеся казаться тёплыми. Хэтфилд прижал датчанина к себе. Он молчал, сказать было нечего. Он причинил Ульриху боль, сам того не желая. Он молча обнимал его, не зная уйти или остаться. Через некоторое время вокалист всё таки отпустил Ларса и встал с дивана. Тот беспомощно смотрел на него, как котёнок, который не может уже ничего изменить. Хэтфилд собрал волю в кулак и вышел из дома ударника, а тот свалился на диван и стал тихо плакать. Было 7 вечера. Солнце начинало садиться. Доехав до дома, Джеймс решил прогуляться. Он очень любил смотреть на закаты, особенно долгими летними вечерами. На улице было тихо, от асфальта веяло жаром напряжённого дня, дома, казалось, стали большими зеркалами, затянутыми красный пеленой, зелёные листья деревьев отливали желтоватым и кое-где золотым. Впереди Джеймс видел бесконечное небо; словно художник размазал кляксы, на нём расползлись красные, рыжие с розовыми переливами, жёлтые и даже лиловые полосы. Джеймс уходил всё дальше и дальше от своего дома. На душе вдруг стало легко, как никогда до этого. Он знал, знал всё на свете, знал о чувствах Ларса к нему и отвергать их не собирался, не думал ранить его. Всё случится само.