Солнце в ладонях

Я ждал солнца. Оно всё никак не хотело выходить, как будто издевалось надо мной. Казалось, что дождь затянулся на вечность, я не видел ни света, ни Кима. Наведаться к нему домой было всё-таки плохой идеей. Теперь у меня во сне мелькали тесные запущенные комнаты, заваленные тряпьем и бутылками, откуда мне не найти было выхода. А в реальности дела обстояли не лучше: в этом кошмаре на самом деле жил Ким. А мне оставалось только задаваться бесконечными вопросами. И хвататься за голову от бессилия. Я не мог ничего, кроме как смотреть и приносить ему немного еды. Когда, наконец, небо просветлело, а тяжелые тучи над поселком растворились под знойными ослепляющими лучами, я с самого утра был в предвкушении встречи. День за работой в конюшне тянулся медленно, зато ничто не портило мне настроение: ни лошади, которых при мне выводили из стойла, ни подколки Саши про изнеженных городских, ни даже кровавая рана на руке. Я порезался, пока по просьбе дедушки пилил тупым ножом толстую веревку для привязи скота. Она порвалась в самый неподходящий момент, а ножу, видимо, моя рука пришлась больше по вкусу, чем накрепко сплетенные нити – кожу на ладони он разрезал на ура. Не очень глубоко, но кровь никак не останавливалась. Дед, увидев это, заохал и сказал мне бежать домой. Время подходило к обеду. Я медлил. Саша притащил из мастерской какие-то пузатые склянки с жидкостями и чистые салфетки. Это были препараты для обработки лошадиных болячек, но нашелся там и привычный раствор перекиси. Рану кое-как забинтовали. Я довольный остался ждать Кима. Рана ничуть не расстраивала, наоборот, благодаря ей появился предлог, чтобы слинять из конюшни в самый разгар рабочего дня. Ким пришел. Он безмолвно и улыбчиво сел за стол. Саша, вопросительно глянул на меня. Я только кивнул, а он уже подвинул к Киму мой контейнер. Как ни странно, без комментариев и насмешек. Как будто знал, что лишнее внимание тут ни к чему. Правда, комментарии не заставили себя долго ждать, но насчет другого: - Ого! Пацан, это кто ж тебя так разукрасил? Ты погляди фонарь какой! Ночью-то ходить с таким не забоишься – светить будет на всю улицу, - Саша ухмыльнулся сам себе, - от папки небось прилетело? Ким даже не поднял глаза. Для него ничего будто не существовало, кроме полной миски еды. Он жевал макароны и неуклюже ковырял ложкой котлету. - Эх, ладно, Бог с тобой, - Саша махнул рукой, решив, что говорить с ним бесполезно. - Я всё-таки пойду, всё равно, работать сегодня не смогу... – сказал я дедушке, поднимаясь из-за стола. - Давай-давай, ступай. Какая тебе с такой рукой работа? – ответил старик. Я попрощался и вышел с веранды. Оставалось надеяться, что Ким помнит уговор, и мы скоро встретимся у подножья холма. Как туда добраться я, правда, не знал. Когда мы договаривались о встрече, он объяснил это так: «иди по дороге вперед к холму и придешь туда». Не слишком ясный маршрут. Но я решил довериться ему. Холм высился на окраине деревни как косматый великаний затылок, так что мимо не пройдешь. Но я опасался забрести не на ту дорогу и потерять время зря. Ким мог меня не дождаться, а мне отчаянно хотелось снова побыть с ним наедине. Без цели, а просто так. Потому что с ним хорошо. Земля под кроссовками была ещё влажная после дождей. Но солнце светило нещадно. Я всё шел мимо домиков и огородов, сам не зная куда. Из-за ворот то и дело гавкали собаки. Некоторые особенно мелкие и наглые выбегали прямо навстречу, чтобы облаять чужака. Мне было не до них. Я только хмуро надеялся, что кусаться они не станут. Там же, вдоль утоптанной безасфальтовой дороги свободно разгуливали куры и утки, а кое-где попадались козы, овцы и телята, жующие налитую зеленью траву. Целый зоопарк. Я сторонился всех этих зверей – никогда не питал к ним симпатии. Дорога разветвлялась, петляла во все стороны, так что уже нельзя было сказать, какая из тропинок наверняка приведет к холму. Солнце пекло мне голову, было нервно. В конце концов, я вышел к пруду с мутно-зеленой водой, прямо за которым начинался подъем на холм. Воздух вдоль берега пах застоявшейся водой. Здесь же серыми комками сидели лягушки, которые выползли погреть на солнце свои морщинистые спины. От шагов они перепуганные плюхались в воду. Обогнув пруд, я остановился у подножья холма и стал ждать. Как Ким и говорил, местные тут не показывались. Водная гладь цвела противными зелеными водорослями, а холм густо зарос деревьями и кустами в человеческий рост. Совершенно непролазными на вид. Я вглядывался в чащу, с которой начинался подъем, а чаща смотрела на меня чернотой. Кажется, мы друг другу не понравились. Необузданная природа меня не манила, а отталкивала. Никакой красивый вид не стоит того, чтобы сбивать носы кроссовок, обливаться потом и вытряхивать жуков из-под футболки. Для путешествий мне всегда хватало городских мест. А для всего остального был интернет. Никогда бы не поверил, что буду чуть не прыгать от восторга при мысли, что какой-то мальчишка поведет меня в колючие дебри. Ким показался с противоположной стороны пруда, не прошло и десяти минут. Я облегченно выдохнул. Он пришел. Я ничего не перепутал. Чем ближе он подходил, тем сильнее меня накрывала бессмысленная щенячья радость. Скрыть её не получалось, сколько зубы ни прикусывали внутреннюю сторону щёк. - Пойдем! – сказал Ким, не останавливаясь. Он увлеченно шёл прямиком в густую темноту зарослей. А потом, прежде, чем зайти в гущу, остановился и взял меня за руку. За ту, на которой не было бинта. - Тут никто не знает дороги. Сад зарос. Никто не ходит наверх. А я знаю дорогу, я хожу. Пойдем, - он улыбался. Ветки трещали, но пропускали нас вперед. С таким провожатым чаща меня не пугала. Ким был здесь свой, деревья его принимали и как будто помогали идти туда, куда он хочет. Даже меня они терпели, потому что он так захотел. Тропинок здесь не было. Трава доходила до колен и выше. Местами она была примята, эти примятости и назывались «дорога». Света было мало: небо плотным кружевом заслоняли листья. Ким ловко шагал в ему одному известном направлении, а я еле тащился за ним. Держался за его ладонь как слепой за поводыря. Перед нами возникли тонкие частые-частые кусты, через которые, как мне казалось, совсем нельзя пройти. Они заполонили собой всё впереди. - Мы что, полезем прямо туда? Через вот эти дебри? Это же невозможно! - Это малина, - он так сказал, будто оправдывал их. Будто сей факт меня обрадует и сделает дорогу веселее, - мы скоро придем. Малина царапала мне лицо и руки. Тонкие прутики утыкались во все места, хрустели, обламывались, на их месте тут же оказывались новые, которые тоже ломались. Из футболки у меня торчали щепки. Больной рукой кусты разгребались плохо, а пальцы вляпывались в паутину. Повезло еще, что в зарослях было сыро и прохладно, а не так испепеляюще-жарко, как везде. И футболка промокла от пота не насквозь, а лишь слегка повлажнела. Адские дебри кончились. Ким вывел меня на свет, где расстелилась покатая поляна. По ней нам тоже пришлось подниматься наверх, но это были уже пустяки. Трава щекотала щиколотки, кругом, жужжа, летали беспечные жуки. Мы поднялись на самый верх и повернулись в сторону деревни. За спинами у нас стояли горбатые деревья, а впереди было небо. Бесконечное и глубокое, как море или океан. С облаками, взбитыми в густую пену. Они, похожие на морских чудищ, величественно уплывали дальше, в неведомые края. Такого большого и живого неба я не видел никогда. В городе, плененное высотками, оно совсем не живет, как здесь. Там чудища усмиренные в неволе. Я задумался на несколько секунд, а потом осознал, как это странно, что мы стоим с Кимом вдвоем здесь, на берегу небесного моря. Это было как сон. Один из самых счастливых. Я посмотрел на Кима. Он будто только того и ждал, на лице был немой вопрос. - Здесь нереально красиво. Мне очень нравится, - сказал я. Кима обрадовал мой ответ. - Облака близко, да? А деревня далеко. Совсем маленькая. - Деревня... – я только сейчас опустил взгляд. Там внизу, утопая в зелени, кучковались домики. Крыши из серого шифера пеклись под солнцем. Крошечные люди гнули спины на широких огородах с черной землёй. Катились по улочкам телеги, запряженные лошадьми. Перед дворами разгуливали стайками какие-то животные, издалека казавшиеся мутными белыми кляксами. Крики петухов доносились даже сюда. Взгляд чуть дальше - и дома кончались, переходили в бледно-зеленое поле. Деревня шевелилась и дышала, тогда, как её обступили неподвижные пустые земли. Даже жутко стало от масштабов. Ким сел прямо на траву. Я засомневался, прикидывая, как сильно пострадают шорты, но всё-таки последовал его примеру. Он сидел, обхватив колени, и сонно жмурился на меня от ослепительных лучей. - У тебя рука болит? – спросил он. - Да так, слегка. Я порезался сегодня, пока резал веревку. Но это и хорошо. Хороший повод уйти из конюшни, - я разглядывал ладонь с полоской размахрившегося бинта. Пальцы Кима вдруг оказались на ней. Они невесомо пощупали больное место. С благоговейной осторожностью, с которой дети трогают хрупкую дорогую вещь. - Больно? - Нет. Он надавил чуть сильнее, но всё так же бережно. - А теперь больно? - Нет. Немножко щиплет. Ничего страшного. Он улыбнулся. То ли я прошел его проверку на безопасность ранения, то ли он просто поверил мне на слово. Больше рана его не интересовала. А я растерялся. У меня не находилось правильных слов. Таких, которые не нарушили бы хрупкую гармонию. Я не знал, как подступиться к Киму, несмотря на то, что он сам вроде тянулся навстречу. Ким как будто по-своему чувствовал всё вокруг. Он познавал мир не умом, а сердцем. Распахивал душу всему, что ему нравилось, тогда как от опасностей, душа просто-напросто закрывалась, исчезала куда-то, где её не достать. Как тогда с теми мальчишками. Сейчас он и не думал закрываться. Ким посерьёзнел. На лице отразилась нерешительность, пальцы заёрзали по траве. Его что-то тревожило. - Что такое? Ты не волнуйся, я кусаться не буду, - я попытался подбодрить его. Он посмотрел на меня с такой благоговейной надеждой, что стало не по себе. А потом накрыл мою ладонь своей. И с опаской ждал, как я на это отреагирую. Я испугался. Испугался тому, как неправильно это должно быть выглядит со стороны, и как сильно в то же время я радуюсь. Наверно, он это понял, потому что его голова медленно опустилась мне на плечо приятной тяжестью. Летнего воздуха вдруг стало слишком мало, чтобы дышать. Почему он это делает? Моя собственная голова кружилась, я ничего не понимал. Только глупо-глупо улыбался до боли в скулах, глядя на светлую макушку, которая по-детски прижималась ко мне. - Скажи, Рей... – прошептал Ким, глядя вдаль, - откуда ты пришел? Из сказки? - Что? Это я-то из сказки?! Он поднял голову и посмотрел мне в лицо особенно ярким выражением глаз. Спокойных и внимательных. - Там все другие, - он кивнул в сторону деревни, - ты на них не похож. Они обычные - ты волшебный. Я рассмеялся от удивления и замешательства. Он всё перепутал. Потому что было совершенно очевидно: единственный, кто похож на волшебного выходца из сказки – он сам. - Ну, нет! Такого я про себя ещё не слышал. Тогда откуда же ты? Вместо ответа он вдруг вскочил на ноги и направился в сторону зарослей, которые темнели за спиной. - Пойдем. Я что-то покажу. Мы пошли к деревьям, создающим прохладную тень. Здесь уже не было непролазных дебрей. Листья и стволы, стоящие далеко друг от друга, были сплошь в золотых солнечных брызгах. Я увидел что-то похожее на шалаш из досок, накрытый тряпьем. К нему мы и шли. - Тут земляника, - сказал Ким, глядя под ноги. Я и не заметил. Кроссовок как раз смял очередной куст, размазав красный сок по круглым резным листьям. Пришлось идти аккуратнее. А вот Ким ничего не раздавил. Он уверенно остановился у странного шалаша. Слишком маленького, чтобы там уместился человек. Внизу была деревянная коробка, а сверху нечто вроде крыши для нее с большими прогалами. Присев на корточки, Ким взглянул на меня и приложил палец к губам в знак того, что нужна тишина. Я присел чуть подальше. Взгляд зацепился за замызганное блюдо с водой, всё в ржавых пятнах и сколах, оно примыкало к доске. А там в шалаше что-то пищало и шуршало. Мне это не нравилось. Ким снял импровизированную крышу из деревяшек и тряпок. Со дна коробки на нас уставилось животное. Как мне показалось, враждебно. Внутри лежала черноухая кошка, а с ней несколько совсем крошечных котят. Они ёрзали по ней, раскрывали беззвучно розовые рты и тыкались ей в пузо слепыми мордами. Зашелестел целлофановый пакет – это Ким достал из кармана шорт какие-то припасы. Я узнал мясной пирожок, из тех, что давал ему в нашу последнюю встречу. Точнее половину от него. Ким виновато улыбнулся и пожал плечами, отдавая животным свою скромную провизию. - Извини. Больше ничего не было, - сказал он то ли мне, то ли кошке, то ли нам обоим сразу. Кошка вяло поднялась и принюхалась к мясной начинке. Начала есть, но не очень-то жадно. Не так, как это делают голодные дворовые коты. С обеспокоенным выражением лица Ким гладил её по спине, а глаза его грустнели. - Ничего, она ведь ест. Значит, ей нравится. А потом принесём им чего-нибудь получше, - я попытался его подбодрить. - Она болеет. Из коробки не выходит. Я утром их принес. - А выглядит нормально для больной. Это твоя кошка? - Нет, - Ким замотал головой, давая кошке руку на обнюхивание, - она пришла к нам под крыльцо. Она болела. Под крыльцом родились котята. Пищали. Дядя Вова хотел их утопить, а я унёс их. Плохо, когда котят топят. Кошки не любят, чтобы котят относили в другое место. Они сами выбирают место, какое им хочется. А эта слабая. Эта осталась тут в коробке. Он с печальной нежностью смотрел на выводок пушистых комков. Как будто был виноват в их нелёгкой судьбе. - Ты всё, что мог, сделал. Что бы с ними ни случилось дальше, ты молодец. Хорошо о них позаботился. - Правда? Думаешь, это хорошо? А мама меня ругала, когда я спасал котят. - Ну, конечно, правда! - Ты любишь котят? - Ну, у меня их никогда не было. И вообще я с животными не очень... но кошки всё-таки ничего. Приятные. Ким опустил взгляд. - Они волнуются. Надо оставить их пока что, - он водрузил на место доски. Так, чтобы внутрь не затекала вода, но и чтобы оставалась щель, - хочешь земляники? - Да как-то не особо, - я покосился на помятые кусты. Мой ответ никак на него не повлиял, и Ким нагнулся к кустам, набирая ягоды. Он набрал полную горсть и подошел ко мне. Протянул мне на ладонь, полную красно-белых маленьких земляничин. Я что-то недопонял. Это ведь как-то грязно есть вот так по-дикарски, прямо с грядки. Но ему, похоже, было невдомек. О таких мелочах, как грязь он не думал. - Хочешь, чтобы я съел? Может, лучше отнести её домой, помыть, а потом уже... - Нет! – отрезал он. – Так вкуснее всего. Домой не надо нести, надо есть сразу, - он затолкал себе в рот несколько ягод. И стал довольно жевать, как бы искушая меня, чтобы я тоже попробовал. И я поддался. Взял ягоды. Они оказались сладкими, а Ким улыбался, глядя на меня. Земляника получилась со вкусом улыбки Кима. Только похрустывала на зубах земля, которая налипла от недавних дождей. Ким не просто внезапно появился в моей жизни, он еще и провожал меня в свой странный диковатый мир. А я был не против. Мы вернулись на поляну и сели. Трава вокруг нас стрекотала. В ней возились её крошечные обитатели. - Ты не злишься за котят? - Нет. С чего? Делай что хочешь, злиться я точно не стану. - Правда? А другие всё время злятся. - Ты что, другими тоже их показывал? - Нет, они просто злятся из-за всякого. Я тогда ухожу, если кто-то злится. А от тебя не хочу уходить. Ты из сказки. - Да нет же. Я из города, а не из сказки. Совсем не из волшебного. - А как там, в городе? Я в большой город не ездил никогда. Я слышал, что в городе дышать нельзя, - можно задохнуться, что там все мечутся как белки в колесе и кругом все злые и хотят своровать твои вещи. Правда? - Чушь какая. Так говорят старики или параноики. В городе просто жизнь. Такая же, как здесь, только больше. Всего больше: и людей, и домов, и вещей, которыми можно заняться. - Так говорит дядя Вова. Ты любишь город, Рей? - Ну да. У меня там и друзья, и родные, и вообще вся жизнь. - Дядя Вова не любит город. - Кто такой дядя Вова? - Он живет с мамой. Он... - Ким задумался, подняв глаза кверху, - ммм... как папа, только не папа. Отчим. Он мой отчим, - он обрадовался, что вспомнил нужное слово. - Так вы втроем живете? А кроме деревни ты где-то ещё бывал? - Да. Я был. Мы сначала жили с бабушкой, а мама только иногда приходила в гости. Потом бабушка умерла, а меня увезли в приют. Я там жил. Но мама меня забрала. Тогда у неё появился дядя Вова, и мы приехали сюда. Теперь тут живем, - Ким спокойно об этом говорил, крутя между пальцами травинку. - Что? Детдом то есть? При живой-то матери? Там ты жил? - опять мне стало нестерпимо горько. По лицу пробежала тень. Он покачал головой. - Там было нехорошо. Воспитатели кричали. И ничего было нельзя. Но мама забрала меня и привезла сюда. Здесь теперь хорошо. Тут я гуляю, хожу, где хочу и много всего можно. Дядя Вова тоже много кричит, зато я могу уйти. А в приюте нельзя было уходить, если кричат. Я еле сдерживался, чтобы от тупой злости не взорваться проклятьями на то, как он живет. На его деградирующих родителей и снисходительно-равнодушных окружающих. Я закусил губу и запрокинул голову к небу. Свет лился на лицо, обдавал его полуденным жаром. Раздражение стихало. Солнце и Ким, касающийся меня плечом, прогоняли его. Ким заметил, что я смотрю наверх и тоже глянул на небо. - Самолет летит! – сказал он радостно. - А? – я наткнулся глазами на бледное пятно, ползущее по голубому небесному полотну. Пятно оставляло за собой длинную облачно-белую дорожку, - точно. Самолёт. - Желание! - Хочешь загадать? Думаешь, самолет его исполнит? - Не знаю. Я всегда загадываю и сбывается. Если летит самолет, то я загадываю увидеть ещё один самолет. А потом я опять вижу самолет, и мне хорошо, оттого что желание сбылось. И оттого, что можно опять загадать желание. Я улыбнулся. - Тогда загадывай скорее, пока его видно. - Но сейчас не хочу загадывать самолёт. Хочу сходить с Реем на холм ещё раз, - сказал он громче, чем раньше. Сказал не мне, а небу. - Эй, желание нельзя говорить вслух, а то не сбудется. Он посмотрел на меня, как будто я сморозил ерунду. - Нет. Надо сказать, чего ты хочешь. Как оно тогда сбудется, если никто не услышит? - Не знаю. Да они у меня не сбывались ни разу, всё равно. Говори – не говори. - Загадай сейчас, сейчас сбудется, если скажешь громко. У меня всегда желания сбывались. Надо просить что-то маленькое и простое. Чтобы понятное желание было. Он смотрел с такой нетерпеливой надеждой, но при этом совсем не навязчиво. Он был смущен. Этому искреннему выражению невозможно было отказать. Такой пустяк, как желание – меньшее, что я мог сделать для Кима. Но я не знал, что загадывать, и решил схитрить. - Хочу ещё раз с Кимом на холм. - Нет, - Ким покачал головой, - это моё желание. Оно и так сбудется. Ты загадай своё. - Тогда... хочу мир во всём мире. - Рей, нет. Это не сбудется, это непонятное. Скажи что-нибудь другое. Чего ты хочешь? Самолет уже стал едва различимой точкой, которая вот-вот затеряется в облаке. Я, конечно, не верил в магию самолетного желания, но всё равно испугался, что не успею его загадать. В голову впорхнула нелепая мысль, и я тут же беспечно её выпустил: - Хочу, чтобы у тебя... – начал я, - хочу, чтобы у Кима появилась своя лошадь, - я сказал смелее, чем обычно, обращаясь прямо к удаляющейся точке в небе. Самолет исчез. Остался только его облачный шлейф. Ким удивленно заглядывал мне в глаза. Что-то молча думал, потом закусил нижнюю губу и с улыбкой отвернулся. Я счел это за смущение. На лужайке вокруг нас трава поглощала свет. Сидеть было приятно. Казалось, мы вместе с этой поляной парим над землёй. - Слушай, это всё так странно. Что мы здесь делаем? Я не понимаю, чего сам хочу. Не понимаю, чего хочешь ты. То есть понимаю, но не до конца. Всё стало сложно... – я начал озвучивать свою тревогу. Только Ким мог её снять, потому что он её и породил. - Всё легко, Рей. Я здесь и ты здесь, потому что здесь самое красивое место. Тебе тут хорошо? Я кивнул. - И мне хорошо. Тут дышать легко. Я понял, о чем он. Свобода. Вот, что это было. На поляне, парящей под облаками, мы были оторваны от поселка и его обитателей. Земные проблемы нас не касались. Они не смогли пройти сквозь малиновую рощу и остались ждать нас внизу как сторожевые псы. А здесь не надо было притворяться, недоговаривать и юлить. Ким это знал. Знал, что здешнее небо не обрушится на него громом проклятий, а кусты не разразятся тревожным шепотом ему вслед. А вот до меня доходило долго. Только сейчас я почувствовал себя свободным. Так же естественно как цветок, выросший в траве или пчела, прожужжавшая мимо. Всё было единым. Закономерным, правильным. И мы с Кимом были тоже частью мира. - И правда. Дышать легко. Как у тебя это получается? - Ким хотел что-то возразить, но я прервал его, - что-то изменилось, когда я приехал сюда. Это и странно. Там в магазине ты меня как будто загипнотизировал. - Городские всегда быстро уезжают. Я думал, ты уедешь. А мне захотелось увидеть тебя ещё раз. И теперь ты здесь. Я не мог перестать улыбаться ему и его словам, и обжигающим солнечным лучам, и деревне внизу. Ким рассматривал меня восторженно, с лёгким сомнением во взгляде. Как будто тоже до конца не был уверен, по-настоящему ли это всё. Как будто хотел впитать в себя побольше этого мгновения, на случай, если оно обернется сном. А я замер, глубоко вдыхая пропеченный на солнце травяной воздух. Хотелось понять Кима лучше, разгадать тайну, которую я увидел в нем с самого начала. Тайна привела меня на холм. Около запястья что-то защекотало. Оказалось, по руке полз жирный черный муравей. Мне не стало противно: муравей вдруг показался частью неописуемого дня, частью гармонии. Я почтительно дал ему сползти с руки на траву. Казалось, даже хорошо, что здесь, на холме, этот муравей принял меня за своего. Мы молчали. Сидели рядом, дышали, смотрели в бесконечное поле. Где-то в посёлке лаяли собаки, тарахтел трактор, сельская жизнь вальяжно текла по улицам. Вдаль всё так же уплывали необъятные облака. Слова были не нужны. Разговор уступил место чему-то большему. У Кима было удивительное чутье: он умел найти момент, когда нужно замереть, раствориться во всём, что видишь. Пропустить жизнь сквозь себя. Не смотреть на красивый пейзаж, а сливаться с ним. Я старался постигать окружающее его взглядом. И получалось. По крайней мере, мне так казалось. Моё «я» будто проникало всюду, множилось. Его части были я был и зарослями, и землей, и поселком, и муравьем, и Кимом. Я видел всё и был повсюду. При этом сместился фокус. Раньше я ощущал лишь своё собственное состояние. Ощущения мелькали, крутились, сменяли друг друга, а осью был я. Только я один. А теперь моя личность осталась лишь одной из миллиардов частей, которые составляют этот миг. Божья коровка, сидящая у Кима на плече или чахлая ромашка, растущая в траве, ничуть не уступали этой личности по важности. Вот он, мир, глазами Кима. Живой, бесконечный и неповторимый в каждый свой миг. Мир, уносящий к себе. Если бы я взял фотоаппарат, то всё равно не сумел бы передать через картинку то, что увидел с вершины холма. Я увидел удовольствие просто быть. Быть и до краев наполняться жизнью. Без Кима, который сидел рядом, я бы никак до этого не дошел. Сколько-то мы так и сидели. Наблюдали жизнь. Время шло, а я не мог определить его скорость: на холме оно текло по-своему. Солнце подползло заметно ближе к горизонту. В какой-то момент Ким просто поднялся и сказал: - Пора идти. Я не возражал. Пошел за ним следом обратно сквозь чащу в деревенскую суету. Как-то и идти стало легко. Перед прудом у подножья холма Ким, медленно разжимая пальцы, выпустил мою ладонь. - Это секрет, да? – спросил он. - Что? Мы были на твоём тайном месте, о котором никто не знает. Я, конечно, никому не расскажу. И вообще всё это... то, что мы ходили с тобой на холм, – я замялся, - наверно да, секрет. Он заулыбался. - У меня ещё не было секретов с другими. Надо хранить его, - Ким заговорщически сузил глаза. И мы попрощались, мягко пожав друг другу руки. Он ушел. У меня не было ничего, кроме тепла, оставшегося на пальцах. Приятно кружилась голова как после пары стаканов пива. Я подошел к берегу пруда и сел на корточки. Под ногами был влажный илистый берег, на котором валялись камни. Они как-то сами собой попадали мне в руки и летели в воду. Я кидал их бесцельно, только, чтобы лучше переварить сегодняшний день. Плеск воды и расходящиеся круги действовали умиротворяюще. Вскоре я пришел в себя и отправился домой, когда, наконец, стал готов распрощаться с чудесами и вернуться к не самой приятной действительности.