Солнце в ладонях

      Мы шли рядом. Я заметил, что ростом Ким на полголовы ниже меня. Профиль у него был какой-то слишком правильный и выделялся на фоне пасмурной деревни как будто вырезанный из другой, светлой и яркой картинки. Даже фингал его не портил. Засмотревшись, я не уследил за дорогой и споткнулся о грязный валун, чем заслужил беспокойный взгляд. Теперь шаги отдавались болью в лодыжке, но я не обращал внимания и радовался, что мы идем в ногу. Ким дышал, моргал и двигался так близко, хотя всё равно оставался нереальным. Казалось, если я дотронусь до его кожи, то на пальцах останется серебристый перламутр, как от прикосновения к крыльям ночного мотылька. Весь он состоял не из того, что другие.       Я и правда хотел помочь ему, но это не всё. Живи он обычной жизнью, разве остался бы я к нему равнодушным? Дело не только в сочувствии. Сочувствие не переворачивает весь мир с ног на голову. Оно тусклое, однозвучное и проходит, когда не остается трудностей. У меня же в голове разрывались фейерверки. То оглушительным разноцветным восторгом, то страшным вибрирующим грохотом, от которого обычно заливаются воем сигнализации. В животе и в груди теплело, потом холодало до дрожи, когда я понимал, что всё это неправильно и любой человек, которого я знаю, осудил бы меня уже только за эти мысли. Это было слишком хорошо и слишком плохо одновременно. Мои сигнализации выли.       Я попытался снять напряжение разговором:       — Это из-за грома ты не приходил в конюшню?       — Ага. Но я хотел.       — А я ждал.       Слова растворились в мокром воздухе, а их остатки унес ветер. К сапогам липли всё те же грязные ошметки. Мы сошли на обочину, плотно заросшую репейником. Деревья предупредительно покачивали ветвями нам вслед. Они словно были случайными свидетелями и строго пригрожали своими узловатыми пальцами. Мы их миновали. Но спокойнее не стало. Только тогда я осознал, насколько эта деревня мала. Все жители знали друг друга лично. В таких местах любые нетипичные события в одночасье расползаются слухами, дай только повод, а мы с Кимом явно привлекали внимание. Даже дед удивился, что я вообще с ним разговаривал. Люди могут что-то заподозрить, если пару раз увидят нас вместе. По крайней мере, мне так показалось. Я сам ещё смутно понимал, чего хочу, но чувствовал, как меня неотвратимо влечет куда-то. Ясно одно: что бы это ни было, местные этого не одобрят. Не обращать на это внимания - значит поставить под удар и Кима, и себя.       На секунду вспыхнула молния, и загремел новый раскат грома. Ким задрожал и снова закрыл ладонями лицо. Мне хотелось прикоснуться, чтобы привести его в чувства, но руки онемели, застыли каменными глыбами. Но не зря же я вызвался идти с ним:       — Ким? Ты слышишь меня?       Он открыл свои неодинаковые глаза.       — Ты не злишься? — неуверенно спросил он.       — Нет, с чего бы мне злиться.       Он слабо улыбнулся.       — Пойдем.       Мы прошли по центральной дороге, потом свернули на кривую улицу. Дома на ней ютились друг к другу, выстраиваясь неровной линией. Ким то и дело поглядывал на меня.       Улица расширялась и превращалась в нечто бесформенное. Деревьев и огородов стало больше, чем домов, которые выглядели всё беднее. Ким остановился у сооружения, дальше которого никто не жил, а дорога уходила в какие-то заросли. Если остальные дома были убогие, то этот и вовсе походил на сарай. Уползающую крышу подпирали косые деревянные стены. Они были в трещинах, вымазанные непонятным материалом цвета песочного печенья. На нас неприветливо выпучились грязные глазницы окон, наглухо занавешенные изнутри.       — Это точно твой дом?       Ким непонимающе склонил голову и кивнул.       — Ну, тогда, пока? — у меня охрип голос.       Я так и не смог сказать ничего такого, что меня волновало. Не хотелось уходить. Не хотелось оставлять его здесь вот так.       — Пока, — проронил Ким, исчезая за гнилыми воротами.       А я так и остался стоять. Было слышно, как хлопают двери, и как от шагов скрипят половицы. Удивительно, что такой хлипкий дом до сих пор не развалился. По-моему он давно должен был размокнуть от дождя, словно картонный коробок. Там внутри вдруг что-то упало, зазвенело, рассыпалось.       — Эй, кто там? — из дома донесся приглушенный женский голос, — ты что ли? Совсем уже? Какого хрена шумишь, идиот? — кричали за стеной.       Его жизнь показалась мне с новой неприглядной стороны, реальность нахлынула грязным потоком. Крики продолжались, хотя я уже не разбирал слов. Это должно быть ошибкой. Лучше бы это всё-таки был не его дом.       Я не смог просто оставить его там и уйти. Ноги повели меня сами. Протяжный скрип калитки — и открылся серый двор, заваленный покореженными ржавыми железками. Дверь в дом осталась распахнутой, так что я без лишнего шума вошел в полутемный коридор. Оттуда попал в комнату. В нос ударила тошнотворная смесь сигаретного дыма и какой-то застарелой плесени. Судя по древнему умывальнику, заляпанной плите и столу, это была кухня. На плите булькала алюминиевая кастрюля, испаряя ароматы варева. Не знаю, что было внутри, но судя по запаху, там варилась половая тряпка или заношенный ботинок. Пустые пивные бутылки выстроились в лабиринт на полу, некоторые валялись опрокинутые. Мои сапоги неуклюже шагали между ними, стараясь ничего не задеть и оставляя куски земли на и без того грязном полу. Женщина причитала уже совсем близко. Я остановился в дверном проеме, соединявшем кухню с единственной комнатой.       Ким сидел на краю ободранного дивана с тем же отсутствующим выражением лица, что и прежде. А напротив него на кровати сгорбилась женщина. Она непонимающе уставилась на меня тусклым болезненно-пьяным взглядом. Похоже, это была его мать. В ней ещё угадывались те же правильные миловидные черты, что и у Кима. Тот же тонкий чуть вздернутый нос, те же очерченные губы и крупные миндалины глаз. Только на ней всё это выцвело, поблекло. Выпивка смыла все краски с её лица. А может и не она одна. Под глазами темнели мешки, от крыльев носа вниз расходились морщины. Светлые растрепанные волосы были такие же засаленные, как и тряпье на ней. Женщина едва ли соображала, что происходит.       — Ты ещё кто? — произнесла она, обнажив неполный ряд зубов.       — Ким, пойдем отсюда, — голос был будто не мой.       Я схватил за руку растерянного парня и потащил прочь. Он не сопротивлялся.       — Э, куда? — взвизгнула женщина. Скорее от неожиданности, чем от возмущения.       Мы быстро шли к выходу и с грохотом свалили несколько бутылок на кухне.       — Потише там, слыш, — раздалось вслед.       Вокруг уже был полумрак коридора.       — Рей, — рядом послышался шепот, — куда?       — Куда-нибудь подальше.       Мы миновали двор и ворота. Я не представлял, что делаю и куда идти. Но рука Кима согревала мою. На секунду показалось, что мы уже на месте, уже пришли. Больше не надо никуда идти. Странное обманчивое чувство. Поблизости показались заросли, и я направился туда. Среди деревьев стало спокойнее, люди вряд ли часто заходили сюда.       На меня нахлынуло бессилие. Что я творю? Зачем вмешиваюсь? Такая нездоровая настойчивость могла напугать Кима. Но как бы то ни было, ему не место там, рядом с пугающей карикатурой на нормального человека. Среди тряпья, бутылок и ругани. Невероятно, как в этом кошмаре он вырос совершенно ни на кого не похожим. Как будто пропускал мимо себя всё плохое. Я остановился и, болезненно выдыхая, выпустил его руку. А Ким улыбался, как ни в чем не бывало.       — Знаешь, я и понятия не имею, зачем мы здесь, — я сказал единственное, что знал наверняка.       — Ммм... – протянул он задумчиво, — ты хочешь ещё погулять?       — Нет, то есть да, но дело не в этом. Просто тот дом... И та женщина — это твоя мама? Она всегда такая?       — Мама. Я пришел, когда она спала. Она не кричит, если никто её не злит, - он говорил и одновременно разглядывал мое лицо. Его улыбка потухла, теперь он как будто беспокоился. — Рей, почему ты такой грустный?       — Грустный? — я сам удивился, что выгляжу таким. — Да потому что это кошмар! Так ведь невозможно жить, как ты живешь, в таких условиях. Не понимаю, как ты всё это терпишь, — то, что вертелось в голове, вывалилось само.       Ким нахмурился:       — Мне нравится здесь. Я покажу хорошее место, если тебе тут плохо, хочешь? Ты увидишь, как тут здорово.       — Как тебе может здесь нравиться? Вокруг одни моральные уроды. Обращаются с тобой по-свински. Ужасные люди. Да любой бы с ума сошел, — я осекся. — И ничего не изменится, если я побываю в каком угодно месте, пусть даже самом распрекрасном, что есть в этой дыре.       — Я не знаю никакого ужасного человека. Не волнуйся, Рей. Я покажу тебе, где хорошо. Давай пойдем туда в день, когда будет солнце? Там совсем не бывает людей, только облака.       Я не успел согласиться. Молния вдруг разделила напополам небо над дальним холмом. С облаков посыпались громовые раскаты. Синие глаза расширились в ужасе и исчезли под ладонями. Кимом снова завладел страх. А у меня как будто пропала каменная тяжесть в теле, которая раньше сковывала движения. Освободившиеся руки плавно как в замедленной съемке легли Киму на плечи. Пальцам передалось их тепло и напряжение. Ким открыл лицо. Оно теперь смотрело на меня как на непредсказуемое животное и будто решало сложную загадку. Немигающе и сосредоточенно. И загадка решилась. Его плечи заскользили по моим вытянутым рукам как по рельсам. К груди прижалось горячее, или это жгло внутри. Светлое лицо стало ближе, чем я мог пожелать. На нем прятались голубые прожилки вен, еле заметные точки веснушек и затаенная улыбка.       Ладони сами опустились Киму на спину, ощупывая тёплые выступы лопаток под шероховатой тканью. На меня доверчиво посмотрел розовый опухший глаз, как будто, хотел убедиться, что всё в порядке, после чего Ким уткнул голову куда-то в моё плечо.       Мне на лоб капнула запоздалая капля дождя, до сих пор прятавшаяся в листве, и тут же испарилась с кожи, раскаленной как сковорода. Я даже услышал, как она шипит, а может это шумел в ушах ветер. Ким подал голос:       — Мне с тобой не страшно.       — Так нельзя, — шептал я скорее себе, чем ему, не разжимая при этом рук. — Но я не хочу, чтобы тебе было страшно опять.       — Ты хороший, Рей. Хочу пойти с тобой на то место, на холм.       — Я пойду с тобой, куда хочешь, ты только приходи в следующий раз в конюшню, а оттуда можно пойти куда угодно.       — Нужно солнце.       Ким поднял голову, а я отпустил его от себя. Но он остался неприлично близко, так что можно было уловить бледный запах его кожи и увидеть свое диковатое отражение в блестящем зрачке. Тут я представил себе, как через пару дней мы на виду у рабочих, в том числе перед дедом и Сашей уйдем с Кимом вдвоем в непонятном направлении, и это показалось не слишком хорошей идеей. Лучше было никому об этом не знать. Я так прямо и сказал о своих опасениях, и о том, что лучше было бы уходить из конюшни по отдельности, не привлекая внимания. На что Ким предложил встретиться на дороге к холму, где по его словам редко ходили люди. Это было подходящим решением, но мерзкое чувство преступности моих мыслей, слов, а теперь и действий росло всё сильнее. К счастью, я был не один. Сам Ким по какой-то невообразимой причине желал нашей новой встречи не меньше, чем я сам.