Мейсили

Пролог

— Солнышко, откуда у тебя эта брошка? — Папа, мне тетя Китнисс подарила. А еще она сказала, что раньше эта сойка принадлежала Мейсили Доннер. Правда, папа? — Правда.  — А еще тетя Китнисс сказала, что только ты и знаешь такое, что никто не знает. Расскажи, папа, пожалуйста. И Хеймитч Эбернети понял, что пришло время для разговора, который они: он с Эффи и Китнисс с Питом поклялись не заводить, пока дети не вырастут.

***

Апрельский день в дистрикте номер Двенадцать выдался пасмурным, но у Хеймитча Эбернети не было времени об этом размышлять. Сегодня было много дел. Во-первых: народ был недоволен мэром Тэннером Киттингом. Он вообще был неплохой мэр, честный, неподкупный, родом из бывшего дистрикта 13, но жители не любили его за то, что он был человек мелочный, настоящий сухарь, его в дистрикте так звали — «зануда Киттинг». Похоже было на то, что терпение жителей иссякло и, как случалось и раньше, народ прибег к помощи тихо живущих в дистрикте Героев Революции. Но Пит Мелларк день и ночь руководил пекарней, а кроме того общественность поручила ему надзор за качеством продуктов, продаваемых в дистрикте, у его жены, знаменитой в прошлом «Сойки-пересмешницы», а ныне миссис Мелларк, было двое детей. Прим еще не исполнилось и девяти лет, а Генри было семь лет и ее старались без особой причины не дергать. А вот Эбернети, в свои 57 лет, бывший весьма уважаемым и авторитетным человеком, (так как жителями двенадцатого преимущественно были люди молодые), как никто другой, подходил на роль третейского судьи и арбитра в яростных спорах жителей и местного руководителя. Во вторых: жена его, Эффи, в кои-то веки решилась перевезти из Капитолия, откуда она была родом, имущество, принадлежавшее ей и её семье. Найти и выбросить всё ненужное она взялась сама, ненужного не оказалось практически ничего, а мужу она доверила размещение по дому новоприбывшей мебели, скульптур и картин, принадлежавших ее родителям и чудом уцелевших в огне Революции. Таким образом, в доме Эбернети началась Реконструкция. Хеймитч лично повесил две картины на стены своего кабинета и теперь руководил процессом замены старого письменного стола на новый, капитолийский. Хеймитч критически осмотрел большой стол из красного дерева и вынес приговор: — Сойдет. Ставьте его сюда, парни, а старый несите на улицу. Мебель носили и перетаскивали два могучих парня, родившихся в дистрикте 7, но наследство миссис Эффи Эбернети оказалось таким тяжелым, что они уже взмокли. Правда, обещанный гонорар был настолько щедрым, что парни готовы были трудиться, сколько потребуется, ведь семья Эбернети считалась в дистрикте очень богатой. В этот самый момент в отцовский кабинет вошла его дочь — Мейсили. Дочери Хеймитча исполнилось четырнадцать и сейчас она вернулась из  школы. Девушкой она была крупной, видной. В школьном чемпионате по плаванию Мейсили заняла первое место. Нрав у нее был ровный, но, если что, Мейсили могла и характер показать, за что одноклассники ее уважали. Папа-Хеймитч заметил ее, но от наблюдательной дочки не мог укрыться тот факт, что родитель точно призрака увидел. Откровенно говоря, Мейсили предполагала, что долгожданный подарок любимой ее тети, миссис Китнисс Мелларк, эту миниатюрную золотую брошь с изображенной на ней птицей, держащей в клюве стрелу, папа по-достоинству оценит, но реакция Хеймитча, у которого глаза на лоб полезли, Мейсили застала врасплох.  — Мейсили, откуда у тебя брошка Китнисс? — голос отца Мейсили узнала с трудом, он был очень хриплый, необычно низкий, кроме того отец редко говорит так тихо. — Тетя Китнисс подарила. Отец ничего не ответил, они минуту стояли молча, наконец, Мейсили не выдержала: — Пап, ты чего? — Всё в порядке, дочка. Китнисс что-нибудь рассказывала тебе о ней? — к Хеймитчу вернулся обычный чуть хрипловатый уверенный голос. — Тетя Китнисс сказала, что эта птица — это сойка-пересмешница и что раньше брошь принадлежала Мейсили Доннер. Папа, а что вы с мамой меня назвали в ее честь? Хеймитч Эбернети только головой покачал и подумал: «Солнышко, что ты натворила? Все эти годы ты боялась прошлого как чумы, Китнисс! Запалила пожар, мне же его теперь не потушить. Ну, ничего, ты у меня ещё получишь. Но Мейсили ведь всего четырнадцать! Черт, попал ты, Эбернети, от Мейсили же так просто не отделаешься, упрямая. В меня пошла». Но вслух Хеймитч сказал только: — Правда, дочка. Это дядя Пит Мелларк предложил тебе назвать Мейсили. — сказал Хеймитч дочери, а про себя подумал: «Ой. Хорошо, что он тогда слинял от меня вовремя, мне же мальчишку убить захотелось, так мне тогда плохо стало». И Хеймитч продолжил говорить вслух:  — Мейсили, ты в школе что-нибудь про Голодные игры слышала? — Нет, папа. Ничего не говорили  — Мейсили подумала и добавила, — мисс Крэдок говорила однажды, что это тема для старшего класса. Папа, ты же знаешь, в школе старше меня детей нет. А старший класс это шестнадцать лет, через два года мы будем первым старшим классом в дистрикте, — Точно, а урок истории в этом классе, в котором будет рассказ о Голодных играх, будут вести твой папа и тетя Китнисс, — с ухмылкой сказал Мейсили Хеймитч. — Не может быть, — искренне изумилась Мейсили, — никогда об этом не слышала. — Потому что это секрет. Дочь, а ты умеешь хранить секреты? Мейсили сразу заинтересовалась. — Умею, папа.   — Тогда пообещай, что ничего из того, что я тебе расскажу, никто не узнает. Потому, что это тайна. И ее можно узнать, если только дорасти до 16 лет. — Обещаю, честно-честно, ты же, папа, меня знаешь, — Мейсили заметила заинтересованные лица двух носильщиков и заговорщически подмигнула отцу. Хеймитч это приметил и рассмеялся. — Парни, а вы что-нибудь знаете о Голодных играх. Вам же больше шестнадцати? Они почему-то засмущались. Хеймитч понимающе усмехнулся и сказал Мейсили.  — Твой папа, Мейсили, когда тебе было четыре годика, сильно поспособствовал принятию закона дистрикта 12. Взрослым запрещено рассказывать детям о царивших до Революции порядках. О Голодных играх детям до шестнадцати лет рассказывать запрещается. Однако, дочка, ты будешь первая, ради кого это правило будет отменено. Отменено мною. Ты ведь теперь владеешь талисманом Революции и носишь имя Мейсили Доннер, а ещё потому, что ты моя дочь. А также потому, что твои отец и мать имеют к Голодным играм самое непосредственное отношение. Но это — тайна! Мейсили открыла рот и пораженно смотрела на отца. И, довольный произведенным ошеломляющим эффектом, Хеймитч подытожил: — Но для этого рассказа, Мейсили, сейчас не время. Ты сама должна это понять. И к тому же мне надо закончить с этой мебелью, нам надо успеть сегодня ещё семь комнат обставить. А то твоя мать будет очень недовольна. Мейсили, ты что не знаешь, как не любит мама, когда нарушается порядок? Мейсили поспешила ответить: — Папа, конечно, знаю. Усмотрев где-либо признаки беспорядка, Эффи Эбернети, всегда была нетерпима и, пожалуй, даже, беспощадна к виновнику. Откровенно говоря, Мейсили опасалась сильно разгневать отца: правда, ни разу она не видела его в сильном гневе, но тетя Китнисс пару раз замечала, что ей приходилось быть свидетельницей гнева Хеймитча и что она не советует Мейсили очень сильно расстраивать его. (О том, что именно она и была всегда зачинщицей и виновницей гнева Хеймитча Эбернети, Китнисс скромно не упомянула). Но вызвать гнев матери, Мейсили боялась ничуть не меньше: Хеймитч чаще был снисходителен к любимой дочери, но если кто и ругал Мейсили, отчитывал за проступки и неподобающую шалость, так это мама Мейсили — Эффи. Но запугивать дочь Хеймитч совсем не намеревался, ему было необходимо, чтобы она поняла важность предстоящего момента, к тому же Хеймитчу еще предстоял разговор с Китнисс, и, что значительно сложнее, с самой Эффи. Поэтому он сказал: — Такой важный-важный (при этих словах, как сразу заметила Мейсили, ее отец как-то по-особенному улыбнулся, не очень по-доброму, что ли? ) разговор нельзя начинать в неположенное время, Мейсили. Но вечером ты узнаешь много такого, что не оставит тебя безучастной. Подготовься, дочка, а пока, иди делать уроки. Мейсили вышла из кабинета и Хеймитч получил время, чтобы самому подготовиться к разговору, ведь, как думалось Хеймитчу, он должен был произойти еще очень нескоро.

***

Сначала Хеймитч решил переговорить с Китнисс. Вообще произошедшее было удивительно: Китнисс, вернувшись домой, побывав на грани сумасшествия, три года не могла никак прийти в себя. Эти годы были очень тяжелыми для нее. Любое упоминание об Играх, о Революции и о тех, кто погиб тогда, в смерти которых Китнисс винила исключительно себя, было для нее крайне болезненным и очень опасным. От этого Китнисс постоянно впадала в полуистерическо-полуневменяемое состояние. Приблизительно спустя пять недель, в течении которых из-за жутких ночных криков Китнисс он глаз сомкнуть не мог, однажды утром Хеймитч услышал вопль Китнисс и по привычке кинулся в ее дом. Но застыл на пороге: Китнисс повисла на шее  вернувшегося из капитолийской лечебницы Пита. Китнисс ревела и остановиться не могла, а излечившийся каким-то непостижимым чудом от охмора Пит Мелларк, виновато улыбался и крепко держал ту, у которой от слёз глаза были красные, под которыми лежали синие круги, а ноги ее совершенно не держали. Хеймитч тогда подошёл к ним и просто взглянул Питу прямо в глаза: не в опасности ли «Сойка», хотя его заранее предупредил о приезде его бывшего подопечного капитолийский доктор, но Хеймитч хотел сам убедиться, что это тот самый прежний Мелларк, который был сейчас нужен Китнисс как воздух.  — С возвращением, парень. Пит подхватил потерявшую сознание Китнисс, и, бережно, как ребенка, понес в дом. Хеймитч же остался на улице: заглянув в голубые глаза прошедшего, по милости Капитолия, все круги ада парня, Хеймитч поверил в то, что надежда всё–таки есть. Мелларк как чувствовал, что ментор ждет его и, уложив Китнисс в кровать, вернулся. Они обнялись так крепко, что чуть кости не треснули. Бывший ментор тогда на прощание сказал Питу:  — Учти, Китнисс на пределе, без тебя она почти рехнулась. Помоги ей выкарабкаться. Единственное, с чем Китнисс, выздоравливая, никак не могла справиться, была мысль, что ее с Питом дети узнают об ужасах, которые пришлось пережить им, про Голодных игры. То, что их маленькие дети узнают про весь этот нечеловеческий кошмар и Китнисс потеряет их. С этим страхом ничего нельзя было поделать, из-за него Китнисс дрожала при мысли о том, что у них с Питом могут родиться дети. Перед этой проблемой оказались бессильны капитолийские психиатры, которые консультировали Китнисс. И тогда в голову Хеймитча пришла неожиданная мысль принять специальный закон о запрете рассказывать детям о пережитых их родителями ужасах. До достижения шестнадцати лет. К удивлению самого Хеймитча, жители дистрикта 12, поселившиеся на руинах уничтоженного бесчеловечным Капитолием людского поселения, единодушно его поддержали. После Революции в дистрикт 12 возвратились около 500 его бывших обитателей. Детей среди них было чрезвычайно мало. Революция оказалась безжалостна к самым слабым, к старикам и детям. Жители дистрикта 13, переселившиеся к ним, тоже были в основном людьми молодыми и бездетными, дети рождались уже на месте. Таким образом, сразу после начала восстановления дистрикта 12, детей было мало. Дети начали рождаться по мере восстановления жизни в дистрикте. И что их родители желали оградить своих детей от любых подробностей жизни Панема при правлении Сноу, понять несложно. А чтобы немногочисленные переселенцы из других дистриктов (которых вообще было немного — желающих жить в дотла разрушенном дистрикте 12, почти не нашлось, не считая довольно большой группы переселенцев из дистрикта 13) неукоснительно следовали новому закону, была принята поправка к закону Эбернети — рассказ детям об ужасах дореволюционного времени расценивается, как особо опасное правонарушение и виновник должен быть выдворен за пределы дистрикта, а его имущество конфисковано в качестве компенсации родителям пострадавшего по его вине ребенка. После принятия «Закона Эбернети» Китнисс стало значительно лучше: всего за несколько месяцев Китнисс, Питу и Хеймитчу, удалось победить ее демонов, врачи с удовлетворением отмечали, что «у пациентки наблюдается угасание присущих ей в течении нескольких лет навязчивой танатофобии». В последующие несколько лет Китнисс быстро пошла на поправку. Через три года после возвращения домой Китнисс однажды призналась мужу, что она более не боится рожать детей. Первой у четы Мелларков родилась девочка, которую без обсуждения назвали Примроуз. Беременность прошла без каких-либо осложнений, но под неусыпным контролем медиков: в одно декабрьское утро в дом Мелларков позвонили и открывший двери Пит был приятно удивлён — на пороге стояла приехавшая к дочери из дистрикта 4 миссис Элизабет Эвердин. Возвратилась обратно в четвертый она лишь через полгода и, а затем, по мере своего взросления, Примроуз Мелларк каждый год ездила в гости к бабушке с превеликим удовольствием. А когда через два года Китнисс вторично забеременела, совершенно неожиданно, никого не предупредив заранее, вернувшись из больницы, Китнисс сказала мужу, что хочет назвать родившегося мальчика в честь погибшего отца Пита — Генри. Обычно сохранявший спокойствие в самых трудных ситуациях, Пит не смог сдержать переполнивших его в этот момент чувств и плакал у всех на глазах. На протяжении всех этих лет Китнисс никогда не высказывалась за смягчение строжайшего запрета говорить при детях о Голодных играх и обо всем с ними связанном. Даже о том, что их мама в прошлом была «Сойкой-пересмешницей», ни Пит, ни тем более Китнисс, ни разу не заикались. Хранили строжайшее молчание.

***

Первым запрет нарушил Хеймитч: всё началось в прошлом году: Примроуз второй раз вернулась из дистрикта 4, от бабушки, ей уже было восемь лет, в разговоре с жившим по соседству мальчиком по имени Финник Одейр, девочка узнала, что как и ее родители, родители Финника (отца у него не было, Финник рассказал, что он погиб, но посетовал, что подробности ему, мать и любимая тётя Джоанна, упорно не хотят рассказывать)  — «Победители». Не долго думая, Примроуз выпытала из Финника, который был ее старше на шесть лет, все, что ему известно про ее папу и маму (так как отрывочные сведения лишь усилили ее интерес). А то, что родители Финника и ее собственные определенно очень давно знакомы, Прим и сама догадалась. Дальше пытливую Прим ждало жестокое разочарование: бабушку вызвали по делам в госпиталь и расспросить ее, толком, не получилось. И Финник, тоже, сказал, что пытаться выспросить что-то новое у его матери, Энни, Прим не следует, лучше расспрашивать сразу тетю Джоанну. Прим неосторожно напрямую спросила ее о том, кто такие «Победители» и моментально нарвалась на крупные неприятности: вместо того, чтобы рассказать что-то новое, очень сильно разозлившаяся Джоанна Мейсон учинила девочке допрос с пристрастием на предмет, что она знает и от кого. Но, не тут то было, грозной тете Финника не удалось вытянуть из Прим признание кто ей рассказал о прошлом. Через полчаса усиленного допроса Джоанна Мейсон махнула на Прим рукой и сказала загадочную фразу: — Ничего от тебя не добиться! Прям, как твой отец. Он тоже в Капитолии ни в чем не признался. И на невысказанный вопрос молча приложила палец к губам. Примроуз радостная, что не подвела Финника, который бесспорно ей нравился (в прошлом году он научил Прим плавать, к тому же он был потрясающе дружелюбный парень: в четвертом дистрикте  Прим не успела завести много друзей, а старший ее на целых шесть лет Финник видел в Прим ровню, а не малявку, что очень ей импонировало) Прим возвращалась домой в приподнятом настроении. Прим не знала, что грозная Джоанна Мейсон, сдав Прим с рук на руки особому сопровождающему, не успел поезд отъехать от перрона четвертого дистрикта, пошла звонить Китнисс. Не дозвонилась: Китнисс в тот вечер вместе с 6-летним Генри пошла встречать припозднившегося мужа, тогда разозлившаяся Джоанна стала обрывать телефон в доме Эбернети и между ними произошёл такой вот разговор: — Славу богу, Эбернети, ну хоть ты дома. — Какие люди? Сама мисс Мейсон, привет-привет. Как там моя крестница. — Эбернети, как раз проблемы с твоей крестницей. Только ты не пугайся.  — Что с Прим, говори!!! — Хеймитч не на шутку испугался, Прим была его любимицей, недаром Хеймитч потратил столько сил, чтобы помочь ей появиться на свет. — С ней все в порядке, она уже в поезде, едет домой. — Тогда в чем проблема? — А проблема, Эбернети, заключается в том, что Прим кто-то поведал, что бывают на свете такие «Победители». — Кто!!! Имена назови. — «Ужас, подумал Хеймитч. Прим, как, никак, всего восемь лет!». Но Джоанна вопрос поняла по-другому: — Ну, то, что у нее родители точно «Победители» Прим уверена. Про меня и Одейров Прим уже не очень уверена. Короче говоря, «слышала звон, но не знает где он».  — Седьмая, я тебя спрашиваю кто ей напел.  — Эбернети, ты меня знаешь, Финник-младший у меня со струнке ходит, шаг в сторону — топор в полёте! А его мать на такие темы даже со мной не говорит. — И не сомневаюсь. Так кто же проговорился? — Вопрос! Твоя крестница — твердый орешек, так ничего мне не сказала. Вся в Мелларка. Он ведь тоже в Капитолии лишнего слова не сказал. А ты знаешь, как много он знал?  — Это больше ты, да Плутарх, да сам Пит знали. Меня же круглосуточно пасли, глаз с меня не спускали, боялись, гады, что я «Сойку» у них из-под носа уведу и Сноу за это их в клочья порвёт.  — Я, Эбернети, своими ушами слышала, что с ним делали и что он вообще ничего не сказал. Как безгласый, понимаешь. Ничего!!!  — Мейсон, послушай, Прим восемь, Мейсили моей тринадцать, крестнику твоему, пятнадцать, Генри младшему, сыну Мелларков, вообще шесть лет. Что будет если они всё это дерьмо узнают раньше времени? Ведь заиками детки останутся. Мейсон, нам, мне да Питу три года понадобилось, чтобы Китнисс в себя пришла, три года маялась наша «Сойка».!!!!!! Она во сне орала, как резаная. — Эбернети, не психуй. — А я не психую. Боюсь я за детишек. Может это Финник-младший проболтался, Ну, не нарочно, а?  — Эбернети, ты дурак. Он никогда бы этого не сделал, ответственный паренек. Да, он присматривал за Прим, я его даже не просила, сам догадался. Но язык распускать, нет. Это точно. А знаешь что, Хеймитч, а давай Прим расскажем, что «Победитель» — это просто участник Революции, они же в школе слышали, что Революция была. Без деталей. — Вообще дельная мысль. Все «Победители» в дистриктах на особом положении, дети по любому это чувствуют. Нас же вообще немного осталось. «Победитель» — по сути герой Революции, так и будем объяснять, коли спрашивать будут. До шестнадцати лет. Финник первый всё узнает, так что ты, Мейсон, первая, кто будет рассказывать. Джоанна Мейсон при этих словах Хеймитча пришла в ярость: — Эбернети, твое счастье, что ты далеко. На глаза мне ближайший год не попадайся. Была бы моя воля: никогда, никому, забыть навечно!!! И бросила трубку. Хеймитч же пожал плечами: «Ну и кто тут психует? Хотя Мейсон права, лучше всего: никогда и никому!». По приезду, в дистрикт 12, Примроуз Мелларк попала прямо в руки Хеймитча: вычислить, когда она приедет было для Хеймитча довольно простой задачкой: за 25 лет менторства расстояние между дистриктами и время пути между ними, Эбернети выучил наизусть. Поэтому прибывший на вокзал через шесть минут Пит Мелларк был озадачен тем, что его дочь уже цепко держал за руку старый ментор.  — Мелларк, медленно бегаешь, — с довольной ухмылкой, рассмеялся Хеймитч. Он уже успел проинструктировать Прим, что спрашивать отца и упаси господи, мать, про «Победителей» ей не следует (если, конечно, она не хочет схлопотать неприятности на пятую точку по полной программе), ну, а если любопытство заест, пусть приходит вечером к нему и он, её крёстный,  растолкует, что к чему, но вот, если она проговорится Мейсили или, упаси господи, брату Генри, спасти ее от гнева Китнисс, он не сможет. А тот факт, что в отличие от доброго, но справедливого отца, мать в плане наказания бывает скора на расправу, Примроуз уже имела несчастье однажды убедиться как раз пятой точкой. Сидеть было больно потом больше недели! На следующий день, предварительно посовещавшись с Питом, Эффи и Китнисс (которая от идеи Джоанны была в ужасе, ее  вчетвером с трудом уговорили не подвергать Прим суровому наказанию), Хеймитч поведал по большому секрету Прим, что «Победители» суть герои Революции, к которым Хеймитч причислил самого себя, чету Мелларков, Одейров и Джоанну Мейсон, а также Гейла Хоторна (про которого Прим и слыхом не слыхивала) и еще Бити Литье (про которого как раз Прим слышала и от Мелларков и от четы Эбернети). А на вопрос Прим, а что за Революция вообще такая, покачал головой и сказал:  — Прим, извини, по закону дистрикта 12 детям до шестнадцати о Революции рассказывать запрещено (ну о том, что этот закон неофициально называется «Закон Хеймитча Эбернети об охране детей в дистрикте 12», он умолчал). Потом Хеймитч несколько недель терпеливо ждал,  когда его Мейсили, узнав от Прим, проговориться ему или Эффи про наличие на белом свете«Победителей». Не дождался. Лишь спустя восемь года Мейсили призналась родителям, что Примроуз взявши клятву о молчании до шестнадцати лет, рассказала ей про «Победителей». Но, практически одновременно, она увидела у Китнисс Эвердин ту самую знаменитую брошку с «сойкой-пересмешницей». Произошло это так: совершенно случайно, ведь Китнисс благоразумно ни разу со времени рождения Прим, брошь не надевала и хранила в старинной шкатулке своей бабушки по матери, запертой на ключ. Которую Китнисс специально спрятала на чердаке их дома (бывшего дома Пита) тринадцать лет тому назад. Приблизительно год назад мать Китнисс и бабушка Прим, миссис Элизабет Эвердин, жившая в четвертом дистрикте, позвонила дочери и просила ее найти какой-то очень древний и крайне редкий рецепт для приготовления лекарства от морской лихорадки. Настолько редкий, что никто в морском дистрикте не имел о нем и малейшего представления, но как помнила Элизабет, девочкой она читала его в доме своего отца, Калеба Линдси, потомственного аптекаря и врачевателя дистрикта 12. Калеб никак не объяснил, как он оказался у его семьи, лишь поведал дочери, что когда-то давно, давным давно, рядом с дистриктом 12 плескались воды Океана, на вопрос дочки, что это такое, Калеб Линдси развел руками: «Не знаю я, дочка, столько лет тому минуло». Эль Эвердин знала, что эта самая шкатулка благополучно сохранилась в годы Революции и  просила дочь поискать  там этот рецепт. Однако, как это случается в жизни, Китнисс в этот момент совершенно было не до того: дело было зимой, в феврале, Генри Мелларк, играя на улице в снежки, серьезно простыл и Китнисс сидела у кровати сына, у которого температура больше суток держалась выше 39 градусов. И ее больше всего на свете интересовало, какое лекарство нужно Генри. К счастью рядом оказалась Мейсили, которая первая узнала, что Генри заболел, первой сообщила об этом Китнисс, первой помчалась в аптеку и ответила на телефонный звонок тоже Мейсили. Поэтому Китнисс Эвердин не сомневалась, можно ли доверить Мейсили ключ от заветной шкатулки. Искомый рецепт Мейсили там нашла, к невероятной радости доктора Элизабет Эвердин. Но, также, на глаза Мейсили попалась и знаменитая брошь. Брошка с сойкой в мгновение ока покорило сердце тринадцатилетней Мейсили Эбернети. Вообще в склонности к очень красивым вещам раньше Мейсили замечена не была, хотя, необходимо отметить, тонкий художественный вкус она унаследовала от матери, но об этом позже. Мейсили безошибочно почувствовала сердцем, что это не просто очень красивая вещь, сделанная гениальным золотых дел мастером. Юная Мейсили почему-то была уверена, что именно эта вещь имеет для всех ее близких: Китнисс, Пита, их детей, ее собственных отца и матери и для нее самой нечто крайне важное. И ей очень захотелось об этом узнать. А почему она была в этом уверена, станет ясно несколько позже Но на этом пути ее ждали громадные затруднения, но в характере Мейсили Эбернети было следующее свойство: в достижении поставленной цели она в возрасте 13 лет проявляла упорство совершенно исключительное и никакие трудности не имели власти заставить Мейсили отступить. Сначала Китнисс Эвердин просто запретила ей спрашивать о золотой броши с сойкой. Во второй раз (случилось это через пять недель, после того, как Генри Мелларк благополучно выздоровел и в этом была значительная заслуга Мейсили, так что Китнисс чувствовала глубокую благодарность к своей любимой крестнице) Китнисс Эвердин внимательно выслушала соображения Мейсили: что она думает, что для тети Китнисс с этой вещью связаны некие весьма неприятные воспоминания:  — Не детские воспоминания, Мейсили, Было время, я мечтала их навсегда вычеркнуть из памяти, — говоря это лицо Китнисс было очень суровым, очень печальным и, возможно, гневным. — Но вы никогда бы не выбросили эту брошь. Стальные глаза Китнисс Мелларк тотчас как рентгеновским лучом стали сканировать серовато-зеленые глаза Мейсили, которые ближе к зрачку горели желтым неугасимым огнём. Они изучали крестницу, а саму Китнисс беспокоил невысказанный ею вопрос: «Ты не можешь ни о чем догадаться. Или можешь?». Но вслух Китнисс тихо сказала:  — Ни за что! Мейсили было очень неуютно от тяжелого всепроникающего взгляда Китнисс, Мейсили порой даже казалось, что тетя Китнисс умеет одним взглядом проникнуть к ней в душу и, может быть, прочитать ее мысли. Поэтому, Мейсили никогда и мысли не допускала сказать тёте Китнисс одно единственное неискреннее слово. Невозможно. Выдержав взгляд бывшей «Сойки-пересмешницы» Мейсили спросила ее:  — Но с ней связаны что-то бесконечно важное, о чем забыть нельзя? Китнисс Эвердин удивленно подняла брови и ей подумалось: «Девочка, ты ничего не можешь знать об этом. Но, ты понимаешь!», Она ответила Мейсили и выражение ее лица изменилось: оно смягчилось, стало добрее, но вместе с этим по-прежнему оставалось невероятно печальным:  — Память о тех, забыть которых было бы так неправильно. На несколько месяцев брошь Китнисс стала их маленькой общей тайной, ее и Мейсили Эбернети. Когда они оставались одни, поблизости не было ни Пита, ни Прим, ни Генри, ни родителей Мейсили, никого, Китнисс давала ей ключ и разрешала открыть шкатулку и смотреть на золотую брошь столько, сколько попросит Мейсили. Девочка могла подолгу сидеть и лицезреть ее, молча смотреть и о чем-то размышлять. Случалось, через десять минут, полчаса или час (тут уж как получится) Мейсили возвращала Китнисс ключ и говорила лишь краткое: «Спасибо, тетя Китнисс» и та молча кивала ей в ответ. История с ключом повторялась в течении нескольких месяцев этого года и начало происходить вот что: Мейсили задавала Китнисс краткие вопросы и та чаще всего утвердительно кивала, но долгое время не отвечала развернуто: — Ведь ее вам подарили? — Утвердительный кивок. — Это очень старая и дорогая вещь? — Утвердительный кивок.  — Она имеет какое-то отношение к вашему знакомству с дядей Питом — Утвердительный кивок и потрясенный взгляд серо-стальных глаз: «Ты не могла знать заранее, я уверена».  — Тогда, когда вы владели ей, вы могли погибнуть. — Краткий кивок и краткий ответ: «Да, я и мой муж, погибнуть могли мы оба» и спустя немного погодя Китнисс добавляет: «Мы чудом остались в живых».  — И мой папа имеет к ней отношение? — Китнисс задумчиво смотрит на Мейсили, очень долго, минут десять, молчит и наконец кратко отвечает: «Хеймитч владел ею. Еще до моего рождения». Время шло, лето закончилось, наступила осень, а затем в дистрикт 12 пришла необычно суровая снежная зима, накануне новогодних праздников Китнисс задает Мейсили главный вопрос:  — Мейсили, насколько сильно тебе интересна брошь с «сойкой-пересмешницей»?  — Тетя Китнисс, мне она нравиться не только потому, что она красивая, она очень красивая, но потому, что мне хочется узнать всё о людях, которые ею владели, о том, какие они были, хорошие или дурные, побольше узнать об этих людях, тетя Китнисс.  — Но многое, что с ней было связано очень грустно, ты даже представить себе не можешь насколько. Брошка может стать для тебя разочарованием, принести в твою душу печаль и боль. Но Мейсили ничуть не испугалась, она давно стала подозревать, что с этой вещью связаны очень страшные воспоминания для многих близких ей людей, она спросила вот что:  — Я думаю, что она — знак памяти. Китнисс внимательно оценивающе смотрела на юную тринадцатилетнюю дочь Хеймитча Эбернети и бывшей много лет распорядительницы Голодных игр от дистрикта 12, Эффи тогда ещё Тринкет, набрала в грудь побольше воздуха и, наконец, решилась: — Мейсили, на тебя можно положиться. Но помни, что ничего из того, что ты узнаешь, не должны раньше узнать Прим и Генри раньше 16 лет. Может быть, вначале тебя захочется поделиться с ними потрясающим рассказом. Но потом ты сама запретишь себе делать это, когда узнаешь, насколько горькой может быть правда. Но ты никогда не будешь прежней! Это будет очень больно. Я обязана предупредить тебя об этом. Китнисс внезапно замолчала и закусила губу: Мейсили знала, что Китнисс делала так, когда сильно нервничала, но не злилась. Они молчали несколько минут и, Китнисс продолжила:  — Но ты права, этого требует память. Как только начнет таять снег и в Панем придет весна, я подарю тебе мою золотую сойку. Но до этого времени ты должна молчать, тебе придется научиться ждать. Таково будет твое первое испытание. Ничего не спрашивай у меня и  временно забудь о ее существовании. Выдержишь эти два месяца — «Сойка-пересмешница» отдаст тебе свой талисман. Если кто не знает, кто такая Мейсили Доннер, просто перейдите на вики-статью про неё: https://thehungergames.fandom.com/ru/wiki/%D0%9C%D0%B5%D0%B9%D1%81%D0%B8%D0%BB%D0%B8_%D0%94%D0%BE%D0%BD%D0%BD%D0%B5%D1%80