Мейсили

POV Китнисс Началось всё с того проклятого утра, когда заболел Генри. Как я тогда за него испугалась? Прибегает Прим, говорит «младшенький» весь горит, я к аптечке ринулась и обомлела: кончилось всё, и аспирин и антигриппин, не купила я вовремя! Тут прибегает дочь Хеймитча и говорит, что моя мать звонит на их телефон и спрашивает, почему я не отвечаю. А я пытаюсь «младшенькому» температуру сбить и у меня ничего не получается! Я чуть не плачу от безнадёги. Мейсили, ни слова не говоря, бегом бежит к телефону. Прибегает, спрашивает, есть ли аспирин в нашей аптечке, Я ей отвечаю, что кончился! Мейсили стрелой летит в аптеку, в город, целых две мили в один конец. Несмотря на стужу за окном, в мгновение ока приносит лекарство, которое сказала срочно дать Генри Мама. «Младшенькому» Генри от лекарства скоро становится лучше. Мейсили прибегает опять, говорит, что мама просит какой-то рецепт в бабушкиной шкатулке найти, я даю ей мой ключ, а самое то главное — наконец, «младшенький» уже не горит и спокойно засыпает. Вечером того же дня моя мать, такая весёлая, опять звонит, говорит: «Китнисс, ну как мой внук? И журит меня, что я не правильно сбивала жар. Мама говорит: «Передавай мой поклон твоей крестнице, благодаря ей мы уже двоих моряков спасли». В обед приходит Мейсили и говорит, что увидела мою брошку, я тогда спохватилась и запретила спрашивать про нее. «Вот любопытная», — сердито, говорю ей я. Но она, упрямая, не послушалась и, когда «младшенький» выздоровел, с виноватым лицом пришла извиняться за неуемное любопытство и попросила дать ей ключ и просто посмотреть на «Сойку». Я тогда подумала: «Ну, нравиться ей красивая безделушка, пусть себе смотрит, коли хочет, заслужила». Но одного раза оказалось мало. Я посмеялась над Мейсили: «Что красивая у меня брошка с «Сойкой-пересмешницей»? О, она как клещ ко мне прицепилась и пришлось ей рассказать, что это такое за птица такая. Но я — могила, ни гу-гу про то, что «Огненная Сойка» это я и есть. Знала же, стоит мне Мейсили чуть-чуть проговориться, и лавина меня накроет, а Питу я ничего не сказала: ну, не хотела я мужа впутывать: неужели «Сойка-пересмешница» сама не справится? Да, каюсь, был страх, что узнает всё Хеймитч и сотрет меня в порошок. Я бы стёрла! Так что, осторожность прежде всего: стала я давать ей ключ. Это повторилось пару раз и мне надо было понять, что Мейсили в ней нашла? Я стала наблюдать за ней. И что же я видела: уже весной дело было, Мейсили берёт у меня ключ, шкатулку отпирает, «сойку» в руки ее не берет, сидит и смотрит не шелохнувшись и долго так размышляет. Я тогда только посмеялась: В Эффи пошла наша Мейсили, любит красивые вещи, капитолийская барышня наша. А через месяц она начала задавать мне вопросы. Вот тогда меня и накрыло, как ледяной волной: вот тогда я с ужасом поняла: ее не золотая брошка зачаровала, Мейсили догадалась, что вся наша жизнь в прошлом с этой «Сойкой» была связана. Но я даже не представляю, как она могла догадаться??? Не хотела я верить, что прошлое, мое проклятое, ко мне возвращаться начинает. Страшно!!! Но девочка знать не знает, что прошлое это в кровавых реках плавает. И у отца ее рек этих кровавых побольше моего будет — двадцать пять лет он пил по-черному оттого, что детей на верную смерть в Капитолий был принужден возить, а обратно бездыханные тела их в маленьких гробиках и потом в глаза их матерям смотреть??? Менторство Хеймитча, это же во сто крат страшнее, чем «Сойкой-пересмешницей» в семнадцать лет стать и с ума сходить, оттого, что Пита в Капитолии мучают именно из-за меня! Я давно это поняла и Пит мне говорил, что не выдержала бы я менторство, руки бы на себя наложила. А Хеймитч выдержал!!! Я аж обмерла от страха, но до меня сразу дошло. Мой страх показывать Мейсили нельзя, будет только хуже. Я стала тянуть время. Думала, пронесёт. Но, очень сильно я заблуждалась! Летом вроде успокоилась Мейсили, но осенью всё по новой началось и казаться стало, что она знает не меньше меня самой! Мейсили сама, без подсказки, стала рассказывать мне то, что знаю я, а девочка в четырнадцать лет и понятия не должна иметь. Голодных игр пятнадцать лет как нет! Вот тогда только я и побежала к Питу за помощью. Пит, когда я в пекарню прибежала и всё это на него вывернула, дар речи потерял, но быстро взял себя в руки и говорит:  — Дорогая, а ты знаешь, что с тобой за это Хеймитч сделает?  — Пит, я же ничего не рассказала. Мейсили сама стала догадываться.  — А ты в самом начале не могла просто сказать девочке, что Мадж тебе брошку подарила, лучшая подруга, а ты запретила спрашивать. Ты что, дорогая, Мейсили не знаешь? Она же не проныра и любопытна в меру. А ты масло в огонь подлила, женушка моя любимая, — Пит мой не улыбается, сосредоточен, как никогда, вернейший знак — все очень серьезно. А я уже в рев ревела:  — Пит, помоги, придумай что-нибудь??? — я ведь этого и боялась всегда, что всё не закончилось, что это не конец, вернутся «Голодные игры» и мои дети погибнут. Пит обнял меня крепко-крепко и сказал самые нужные слова:  — Не беспокойся, Огненная Китнисс, не такое мы с тобой переживали, справимся и на этот раз. Но тут я почувствовала запах гари и кричу Питу: — Хлеб горит! Питу дважды повторять не нужно, он бросается к печи и быстро вытаскивает оттуда весь хлеб. Какая огромная партия хлеба! И при этом ни разу не обжигается, а у меня от жара печи глаза начинают слезиться, настолько она горячая! Пит успевает вытащить почти всё не подгоревшим, лишь две буханки немного подгорели. Успел. Как всегда. Мой муж всегда успевает до того, как станет поздно. Всегда. Отдышавшись и ни слова упрека не говоря, что я его отвлекла, Пит поворачивается ко мне и предлагает гениальный план Пита Мелларка: — Так, женушка, слушай и запоминай: первым делом надо устроить проверку Мейсили. На терпение, Китнисс. Ты говоришь, семь с половиной месяцев Мейсили тебя обхаживает? Вот, молодец, наша крестница! Это какое терпение надо иметь, «Сойку» мою обхаживать? Она, Китнисс, по твоему молчанию поняла, что крутенькие дела с этой брошкой связаны. Однако не испугалась. Я ведь давно заприметил, отважная она девочка и не по годам голова у нее светлая. Но чтобы так логические цепочки научиться выстраивать? Догадалась, что мы с тобой едва не погибли, не зная ничего про Голодные игры! Железная девочка растёт у нас под боком! А как она почувствовала, что ее отцу ее брошку эту умиравшая на руках у Хеймитча, Мейсили Доннер отдала, как такое возможно??? И за всё это время она Прим не проговорилась, я бы знал! Так вот, обещай девочке, что подаришь ей «Сойку», но весной, ты слушаешь меня, Китнисс? — Да, — ответила, затаив дыхание, слушавшая мужа, Китнисс. — Умница моя! Но строго-настрого запрети ей не только говорить, но скажи, даже думать о брошке нельзя, таково испытание твое первое для Мейсили, забыть на время, не думать, ни единым словом не поминать ваш секрет. Следи за этим сурово. Ты это умеешь, вон с вчерашнего дня Прим по стеночке ходит, твоя работа, не говори ничего, Китнисс, знаю, так было нужно. Но только не бей. Только словом. Ты — отличная мать, Китнисс, я тобой горжусь! Пусть выдержит до весны наша Мейсили. Сорвётся — запрети ей даже мечтать о брошке. Но Хеймитчу не вздумай ничего говорить раньше времени, Китнисс, прознает наш старик, сразу зови меня, защищать тебя — моя обязанность. Чтобы ты не натворила, любимая моя «Сойка». Так что ничего не случится. Хотя, нет, разозлится Хеймитч. Но поймет потом, обязательно поймет. Ты, не задумываясь, расстанешься с брошкой, если не разочарует нас Мейсили. Таково будет тебе наказание от мужа за то, что ты весной еще всё мне не рассказала. Ты поняла меня, женушка? — Поняла, — говорю я моему любимому мужу, ну что бы я без Пита делала! — Тогда держи вот эти две подгорелые буханки, горелый хлеб ест семья пекаря, когда его жена признается ему в том, что натворила, — с весёлой улыбкой говорит мне Пит и мы смеемся. Конечно, что и говорить, я все так и сделала. А вчера говорит мне Пит: — Ну что, Китнисс пора прощаться с брошкой. Хеймитч Эбернети привёз «Сойку» 40 лет тому назад, исполнив последнюю волю Мейсили Доннер, настало ей время вернуться в семью Самого Знаменитого Победителя от нашего края в Голодных играх, который потом сначала отвозил двух детей в Капитолий и потом привозил обратно их бездыханные маленькие тела. Слышишь меня, «Огненная Китнисс», ни ты, ни я, ни разу не были менторами, а Хеймитч делал эту адскую работу 25 лет и к моменту, когда ты вызвалась вместо Прим на Жатве, не свихнулся! А дочь какую замечательную воспитал?

***

Очень сердитый Хеймитч пошёл ругаться с Китнисс. ‚Хорошо, Пита поблизости нет. Задам я сейчас нашей «Сойке» знатную порку» — думал Эбернети. Хеймитч на собственном опыте знал, чтобы как следует поругаться с Китнисс, надо, чтобы Мелларка рядом не было: его врожденная способность быстро гасить все конфликты, с годами стала серьёзно раздражать Хеймитча: ведь временами крепко поругаться с Китнисс было для Хеймитча совершенно необходимо. Ведь, если что натворила, отвечай, сколько можно за спиной пекаря прятаться? Но выяснению отношений сильно мешало подрастающее поколение мелларковского семейства, Хеймитч, сам прекрасно понимал, что ему более подходит роль не злого ментора, а доброго крестного, а всё тот же Пит Мелларк давно заметил, что Прим, а в особенности Генри, как огня боятся «Огненной Китнисс, которая мечет молнии на право и налево» и из-за всех сил старался, чтобы Эбернети не провоцировал переменчивую и быстро раздражавшуюся жену, чтобы не выслушивать потом сбивчивые рассказы Прим о ничем особенно не спровоцированном гневе Китнисс и не успокаивать зареванного, попавшего Китнисс под горячую руку, Генри. Ну, а потом Пит высказывал претензии о слишком крутом воспитании, которое он с самого детства не переваривал, не жене, а Хеймитчу. Сами Пит и Китнисс ругались крайне редко, Мелларк в течении нескольких лет выучился тонко и виртуозно манипулировать и управлять непредсказуемым, как полагали кто угодно, но не он, характером бывшей «Сойки-пересмешницы». Навязывать свою волю Пит умел так тонко и незаметно, что Китнисс прибывала в уверенности, что действует по собственному желанию и по собственном воле. В то время как Пит не допускал ни единого ее действия, которое было бы нежелательным и вредным. Правда случалось, крайне редко, но случалось, обычно добродушный Пит Мелларк сам не на шутку заходился в гневе. И происходило это тогда, когда Хеймитч доводил за считанные минуты Китнисс до точки кипения, это умел делать только он, после чего она временно выходила из-под его, Пита, неусыпного контроля и вспыхивала ненадолго, но ярко и опасно. Из-за этого страдали Прим и Генри, его дети!!! И вот тогда пекарь, обвинив Хеймитча в крайне дурном влиянии на Китнисс, превращался в того самого «капитолийского переродка» — но теперь по собственному выбору и осознанно, чтобы как следует проучить зарвавшегося, по его мнению, своего бывшего ментора. Вид взбешенного Пита с почерневшими глазами, говорившего очень тихо, но голос которого был каким-то нечеловеческим, было зрелище не для слабонервных, что даже Хеймитч старался с таким Питом не связываться. Китнисс же в таких крайне редких случаях сохраняла ледяное спокойствие и не вмешивалась, изучив характер Пита, она знала, что хитрый пекарь на самом деле не злится и не теряет ни на минуту над собой контроль, а очень жестко объясняет Хеймитчу, что он не прав и «Сойку» не надо заводить. Обычно на помощь Хеймитчу приходила Эффи, вот кто умел устыдить и урезонить как мужа, так и Пита с помощью пары слов. Но чаще всего, было достаточно вмешательства Мейсили. Как примиритель Хеймитча и Китнисс, Хеймитча и Пита, она была совершенно незаменима: спокойная, обладающая железной выдержкой, с хорошо подвешенным и острым как перчик языком. Пит Мелларк высоко ставил эту четырнадцатилетнюю девочку. Еще три года назад, он сказал Китнисс о Мейсили так: — Она взяла от родителей самое лучшее, но недостатков, что Эффи, что в особенности Хеймитча, у Мейсили нет ни одного. Китнисс скосила на мужа глаза и скорчила ему гримасу, как бы говоря «Да что ты говоришь?». Пит в ответ широко ей улыбнулся и ответил: — Не веришь, дорогая, проверь сама. И Китнисс последовала его совету.

***

Потолковать с миссис Мелларк Хеймитчу было необходимо. Нашёл он ее на кухне, и, немало удивился: Китнисс вообще никак не отреагировала на его появление. Она внимательно следила за Генри, который готовился штурмовать дерево во дворе. — Китнисс, зачем ты подарила свою брошь Мейсили? — голос Хеймитча был тихим, но в нем ясно читалась угроза. — Послушай меня, пожалуйста, Хеймитч, я долго размышляла, я всё тщательно обдумала, поверь, она готова услышать рассказ о нашем страшном прошлом, — голос Китнисс был очень спокойным. — И почему же, позволь узнать, — от таких слов Хеймитч начал вскипать. — Думаешь, я дура, такая ненормальная, не ведаю, что творю, я за ней целый год наблюдала, она эту брошь увидела одиннадцать месяцев назад — Китнисс начала раздражаться, ее голос дрогнул. — Вот именно ты не понимаешь, что ты натворила, — Хеймитч по-прежнему говорил очень тихим голосом, но сохранять спокойствие ему становилось всё труднее. Китнисс чувствовала кожей раздражение своего бывшего ментора, который был очень зол на нее. Она даже не пыталась ему отвечать, Пит ей сегодня утром буквально вбил в голову: не провоцировать Хеймитча, стараться не злить Хеймитча, а всё ему спокойно разъяснить и ждать его, Пита. Поэтому Китнисс взяла себя в руки оторвала взгляд от окна, повернулась к Хеймитчу, лицо ее выражало почти что смирение и раскаяние: — Хеймитч, ты на меня очень зол, но выслушай меня, а потом делай выводы. «Во, даёт наша Соечка. Пита работа», — подумал Хеймитч. — Мейсили эту брошку случайно увидела, но я тогда совершила ошибку — запретила ей задавать любые вопросы про нее и она поняла, что с ней связано нечто очень страшное. Будь на ее месте Прим, она бы меня послушалась, Прим более покладистая, но твоя дочь не такая, она не испугалась, а задумалась крепко-крепко. Она пришла потом, когда «младшенький» выздоровел, ты же знаешь, Хеймитч, как год назад твоя Мейсили помогла мне, когда Генри заболел, извинилась за свое любопытство и попросила разрешить ей иногда смотреть на мою «Сойку». — Тут извиняться нечего, Китнисс, ты всё правильно делала, слова поперёк не скажу, но что дальше то было? — Хеймитч немного успокоился и с интересом слушал рассказ Китнисс. — Мейсили сама поняла, что для меня с этой вещью связано что-то ещё: что-то бесконечно важное, о чем забыть нельзя. Именно это стало главной причиной ее желания узнать и понять. Китнисс вновь повернулась к окну, чтобы не упускать ни на минуту из поля внимания Генри, по-прежнему пытавшегося взобраться на лиственницу, ветви которой, для малыша, были слишком высоко расположены. И продолжила: — Несколько недель минули и Мейсили, приходя отдавать мне ключ от шкатулки, где лежит «сойка», начала мне вопросы задавать. — Какие вопросы, Китнисс? — строго спросил её Хеймитч. — Однажды она огорошила предположением, что брошь мне подарили. Я подтвердила. Прошло еще дней пять-шесть и твоя дочь пришла, поглядела чуть-чуть на брошку, не так, как раньше долго-долго смотреть могла, возвращается и спрашивает: «А правда что вы могли погибнуть тогда?». Хеймитч от таких новостей только что язык не проглотил, стоит и слушает. — Ты сам говорил, незачем лгать нашим детям. На то нужны чрезвычайные причины. Я ответила твоей дочери, да, тогда могли погибнуть я и Пит, оба. — А ты никаких подробностей про Голодные игры не рассказывала? — с тревогой в голосе спросил старый ментор. — Что ты?! Мы с мужем про Голодные игры никогда не говорим, даже, когда детей нет рядом. Неужели ты не знаешь? Это табу, Хеймитч. Даже шепотом, — голос «Сойки-пересмешницы» предательски дрогнул. Годы прошли — но всё равно воспоминания об Играх жутко ее пугали. — Я тоже не говорю с Эффи на эту тему. Не потому, что моя дочь может услышать случайно, а потому, что не хочу. И Эффи не хочет. Я верю тебе, Китнисс, моя Мейсили — умна не по годам, вполне могла обо всем догадаться, что брошка — источник великой боли для тебя, тем более, Китнисс, твои страхи у тебя на лице написаны, — Хеймитч уже не злился на Китнисс и подошёл к ней вплотную и взял ее за руку. Они стали смотреть в окно вместе, — Зная, что ты ненавидишь и боишься воспоминаний о прошлом, я и подумал, что ты решила отдать «Сойку» моей дочери. Китнисс, ответь, ты рассказала ей, что брошь принадлежала Мейсили Доннер, чтобы объяснить ее связь с брошью? — Про Мейсили Доннер я рассказала ей сегодня утром. Но это полное безумие какое-то, Хеймитч, твоя дочь еще летом спросила меня, не имеешь ли ты отношение к «сойке», с полной уверенностью, что я могу ответить только «да». — Я у нее спрошу сам. Но ты права, это на Мейсили похоже, знаешь, дней пять назад она за обедом спрашивает Эффи: «А правда, мама, что тебе пришлось долго скрывать, что ты любила папу?». Представляешь? Я супом чуть не поперхнулся, а Эффи не растерялась и спросила ее, как она догадалась и это чудо расписала нам, что она заметила, какие у нас нежности телячьи в семье, что я отношусь к Эффи, как будто очень-очень долго ее знаю, что я сильно старше, сыщик прямо, а не девочка. — Хеймитч, месяца два назад я Питу все рассказала. — А до того молчала? Китнисс-Китнисс!!! — Пит придумал, как Мейсили проверить на умение хранить секреты, чтобы она после Прим не заикнулась даже. Я запретила твоей дочери до сегодняшнего дня говорить и даже думать про брошку. Вычеркнуть из памяти. Пока снег не сойдет. Твоя дочь справилась, Хеймитч. — Китнисс, ты забыла старика предупредить: приходит час назад моя дочка с твоей сойкой на груди, вот мол «смотрите, папа-мама, теперь я — Сойка-пересмешница!». Дорогая наша мамочка, теперь мне придется рассказывать дочке про то, как участвовал в Голодных играх 40 лет тому назад. Китнисс, я тебе или Питу рассказывал об этом? — Нет, никогда не рассказывал. — Я бы рад это все забыть, да не могу! Не потому, что, Соечка, ты наша, ты брошку дочке моей подарила. А потому, что и забыть это не могу, и права такого не имею, в могилу с собой унести. Но это очень больно, Китнисс, такое детям рассказать. И обманывать Мейсили я не стану, я ей всё расскажу, как всё это происходило, что я чувствовал и как я брошку эту Дезайри Доннер, которая потом Мадж родила, отдал. Но лучше бы ты предупредила меня, ну хотя бы пару деньков назад, что сегодня у нас важный-важный день. — Хеймитч, ты только посмотри на это, «младшенький» влез-таки на дерево. Но как он теперь слезет с него? — Китнисс, если ты сейчас выйдешь, ты его можешь испугать своим грозным видом. Давай, лучше я, лазить по деревьям это одно, а детей оттуда снимать, это совершенно другое. Стой, Китнисс и не вмешивайся, я сам всё сделаю.

***

Китнисс некоторое время смотрит, закусив губу, на сценку во дворе: Хеймитч как только выскочил из их дома, попался на глаза начинающему скалолазу Генри Мелларку и через пару секунд общения с «младшеньким», стал обычным веселым и добрым «Дедушкой Хеймитчем». Они с Генри вместе возились, смеялись, Генри, при помощи крестного, слез с росшей во дворе дома Мелларков одинокой лиственницы. Китнисс просто любовалась на своего «младшенького» и на своего старого ментора, у которого великолепно получалось найти общий язык с Генри Меларком. Возню Генри и Хеймитча прервал громкий голос, раздавшийся как трубный глас с разгневанных небес: — Хеймитч Эбернети! Ты тут прохлаждаешься, а Пит Мелларк делает всю работу в мэрии за тебя! У тебя совесть есть? Комментария автора: Уважаемые читатели, пишите пожалуйста отзывы.