"М" значит Моцарт

Хьюго.       — Хью, пораньше, помнишь? — звонкий голос Бёрда эхом прокатился по тесному подвальному помещению. Было темно, только над дверью болталась тусклая лампочка. Этот подвал мы арендовали у очередного знакомого Майло уже больше трех лет. Здесь было тесновато, зимой — холодно настолько, что иногда приходилось играть, не снимая даже перчаток, зато и обходилось нам это райское местечко в сущие копейки. Само здание стояло пустым, большую его часть занимали складские помещения, таким образом мы были избавлены еще и от жалоб соседей на дикий грохот, которые приходилось терпеть на прежнем месте. Район был один из самых отдаленных: склады и пара заводов, больше здесь ничего и не было. Если живешь в центре, как Майло, добираться сюда — сущий ад. С наступлением темноты ходить здесь было небезопасно, и мы завели привычку репетировать в первую половину дня. Меня, с моим свободным графиком это более чем устраивало, Холта тоже, только Роб иногда ворчал, что не успевает отоспаться после смен, но он был в меньшинстве, к тому же присоединился к группе всего полгода назад, а потому дальше ворчания дело не заходило.       — Перестань, птенчик [1], ты говоришь это в пятый раз. Еще немного — и вместо концерта ты поедешь в травмпункт, — Майло кажется единственный, кто вел себя сегодня как обычно, то есть был невыносим и крайне этим доволен. Роб же всю репетицию был какой-то непривычно дерганный и огрызался на подколки Холта с особым остервенением или наоборот терял дар речи и только метал гневно-укоряющие взгляды. Теперь он уже пять минут не мог найти ключ и судорожно шарил по карманам, продолжая раздавать наставления. О том, что приехать в клуб нужно будет за час до концерта, он и в самом деле сказал уже раза три.       На реплику Майло Роб обернулся, но сказать ничего не успел. Гитара, которую он придерживал бедром, с грохотом упала на бетонный пол. Роб кинулся ее поднимать и из карманов посыпались мелкие монетки, мобильник, пара карамелек и, наконец, ключи. Майло зафыркал, как лошадь, расхохотался и умчался вверх по лестнице.       — До вечера!       — До вечера, Майло!       Роберт поднял с пола мобильник и протер его рукавом. Лицо его покрывали красные пятна — он никогда не краснел как все нормальные люди. Майло не упускал случая заметить, что так Роб становится похож на гиену-альбиноса, чем страшно его доводил. Впрочем, этим он занимался почти постоянно с самого первого дня их знакомства, когда Том, наш прежний басист, решил что рок-н-ролл — это круто, но только до 25, а дальше наступает период внутренней зрелости, в котором нет места гитарам. Бёрда я знал еще по школе. Он был младше меня на два года, и пересекались мы всего пару-тройку раз. Роб всегда казался воплощением спокойствия и, насколько я знал, неплохо играл на гитаре и басу, поэтому, когда Том бросил нас за две недели до выступления, я нашел его в соцсетях и попросил выручить. Роба даже не пришлось уговаривать. Как он позже признался, группа нравилась ему почти с самого момента основания и он даже бывал на паре концертов. Так или иначе, мы быстро сработались, выступление прошло на ура. И Роб остался. Хотя он оказался и в половину не таким спокойным и организованным, как я о нем думал, мы с Холтом ни разу не пожалели об этом. Впрочем, сам Майло это всячески скрывал, называя Роба не иначе как «птенчик» и регулярно доводя до трясучки.       — Целый?       — Ага, — не поднимая глаз, Бёрд сунул мобильник в карман и принялся подбирать остальное. Я присел рядом. Ключи оказались те самые и, заметив это, Роб покраснел так, что запылали уши.       — Я соберу.       Он только кивнул и занялся замком. Я подобрал последние монетки, конфеты и протянул Робу.       — Спасибо.       — Ерунда. Нервничаешь?       Он пожал плечами и протянул мне один леденец. Я машинально сунул его в карман. Мы молча вышли на улицу. Роб остановился, отряхнул чехол гитары, затем забросил его на плечо. Вид у него был задумчивый. Я прикурил, щурясь на апрельское солнце. День обещал быть погожим, что было особенно приятно после мрачной и на редкость промозглой зимы.       — Тогда до вечера.       — Только...       — К семи, я помню, — я махнул рукой и Роб медленно побрел к припаркованному за углом старому «Форду», на ходу отправляя в рот конфету.       Нервозность Роба меня не удивляла. Я и сам ощущал некоторое волнение, которое не укрылось от Майло. Мы были друзьями больше пяти лет, и он знал меня, пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было. Когда-то мы вместе учились в колледже. Холт впечатлил меня с первого взгляда, что не удивительно — чернокожий татуированный парень в классическом пиджаке и джинсах был не тем человеком, которого я ожидал увидеть на ступенях юридического колледжа. Отчего-то я сразу решил, что мы поладим. Мы вместе покурили, выяснили, что оба увлекаемся музыкой и в тот же вечер поставили на уши весь кампус своими импровизациями. Он и сам по себе был вертлявым и громкоголосым сверх всякой меры, а за барабанной установкой превращался в самого дьявола. К концу месяца он привел еще нескольких ребят, повернутых на роке. Так сформировался первый состав «Iced mind», который в своем первоначальном виде протянул недолго. Люди приходили и уходили, а группа постепенно набирала популярность. Не так давно мы даже засветились на местном телевидении, пара песен болталась на радио. За это время многое поменялось: я бросил колледж и окончательно съехал от матери, Майло доучился и «скоропостижно» женился, чего от него не ожидал никто, включая его самого. Для брака он казался создан так же, как тюлень для полета. Большую часть времени Холт был попросту невыносим, язвителен к месту и не к месту, флиртовал направо и налево, причем пол его интересовал в последнюю очередь, но при всем при этом оказался патологически верен. Семью спасало еще и то, что его Линда занималась этнографией и моталась по всему свету, не успевая как следует от Майло устать.       К счастью, меня Майло никогда особенно не доставал, если только это не было шоу на потеху публики. Сегодня же Холт был особенно предупредителен, всю свою неуемную энергию направив на несчастного Роба. Майло видел, что в последние дни я не высыпаюсь, а ответственный концерт, выпавший на воскресенье, тем более не способствовал хорошему настроению.       Воскресенье. Не лучший день для выступлений, с какой стороны ни посмотри. Кто пойдет в клуб в воскресенье? В это время все пытаются отоспаться перед работой и избавиться от похмелья, а не заработать новое.       Как бы там ни было, от сегодняшнего концерта и в самом деле многое зависит. Если все получится, у нас больше не будет необходимости носиться по всему городу в поисках зала больше собачьей конуры, за который не требуют столько, что впору закладывать последние штаны.       Сигарета догорела, но нервозность никуда не делась. Я достал пачку, вынул последнюю сигарету и лишь когда попытался прикурить, заметил, что он сломана почти у самого фильтра. Вот же... Я закрыл глаза и медленно выдохнул. Пустая пачка отправилась в урну, следом полетела бесполезная сигарета. Я сделал музыку погромче и надел капюшон. Этот день точно ничем хорошим закончиться не может.       В квартире было прохладно и сумрачно, солнце заглядывало в окна только утром. Мне казалось, даже воздух здесь какой-то влажный. Но сейчас ничего лучшего я позволить себе не мог. По крайней мере, не протекает крыша и стены не плесневеют.       Я не стал переодеваться, только снял куртку. От ледяного ветра, который настиг меня уже на подходе к дому, я совсем продрог. Обычно тишина квартиры успокаивала меня, но сегодня она казалась напряженной, как и я сам.       Я поставил кофе, комната наполнилась уютным ворчанием кофеварки. Сливок не было. Вообще ничего не было, только кусок подсохшей с краю ветчины. А, верно, вот и список покупок на холодильнике. С утра я совсем забыл о нем. Есть хотелось, но небо начали заволакивать облака и я решил, что ветчина и тосты — это не так уж плохо. Как и черный кофе.       Пальцы не желали отогреваться, и я, ежась, выбрался из уютной толстовки и отправился в душ. Нужно согреться, а то совсем усну. Вернуться бы сегодня пораньше...       В ванной я несколько секунд задумчиво рассматривал себя в зеркало. За эту неделю я так и не нашел времени побриться, но в принципе, выглядит довольно аккуратно. Волосы за последние месяцы отросли так, что уже закрывали уши. До парикмахерской тоже добраться не удавалось: когда было время, не было денег, когда были деньги — не хватало времени. Нет, это безобразие, надо хоть от бороды избавиться.       Когда я вернулся в комнату, воздух наполнял запах кофе, а солнечный свет окончательно померк. Кажется, собирался дождь. Я задернул шторы и включил везде свет. Вот она, расстановка приоритетов: на парикмахера у тебя, Хью, значит денег нет, а по счетам платить — находятся. Но терпеть этот мрак после нескольких лишенных солнца месяцев было выше моих сил. Особенно в воскресенье. Сегодня все и так идет наперекосяк. Надев мягкие хлопковые брюки и укутавшись в старую, прочно любимую толстовку, я, наконец, почувствовал себя лучше. Тосты почти не подгорели, ветчина не так уж и засохла, а на синтезаторе обнаружилась наполовину полная сигаретная пачка.       Покончив с едой, я убедился, что у меня есть еще несколько часов — боже, как хочется спать, где мой кофе? — а значит я успею закончить перевод в срок. Деньги подходили к концу и задержки были не в моих интересах. За окном шуршал дождь, и я включил старенький музыкальный центр. Антонио Вивальди, «Четыре времени года». Запели скрипки и, кажется, даже воздух в комнате потеплел. Если закрыть глаза, на короткое мгновение можно и в самом деле представить лето и ласковое итальянское солнце. Габриэль.       «Меня зовут Габриэль Т. Льюис. Пожалуй, на этом мои достоинства и заканчиваются», — написав эти строки, я удовлетворенно прищурился, ухмыльнулся и машинально потер рукой подбородок. Вышло, конечно, довольно пафосно, но зато с большой долей самоиронии. А в нашем стихоплетском деле, без самоиронии — никуда. Я бы даже сказал, без нее туда и вовсе не стоит соваться.       Я терпеть не могу писать автобиографии. И если для официальных изданий мне обязательно приходится выдумывать нечто похожее на правду, то для интернет-странички подобная биография — в самый раз. И поле пустым не останется, и возможный читатель сможет по достоинству оценить изящный сарказм автора. Насчет изящества последнего, откровенно говоря, я сомневался, но не мог отказать себе в удовольствии щегольнуть остроумием. В конце концов, это же интернет! И тут каждый изгаляется по-своему.       Теперь осталось совсем чуть-чуть: добавить свои произведения и можно сразу же наслаждаться славой, если, конечно, она когда-нибудь придет. Ведь поэтов в мировой сети — бесчисленное множество, и даже парочка первых мест, занятых в различных школьных конкурсах, эту самую славу отнюдь не гарантирует.       Я сохранил изменения на странице, закрыл лептоп, и с улыбкой посмотрел на заходящее солнце. Его розоватые, но уже не такие теплые, лучи, ласково оглаживали тротуарные плиты и каменный мозаичный парапет, окружавший крутой спуск к озеру. Лужицы расплавленного солнечного света искрились в молодой ярко-зеленой листве, омывали стволы деревьев, плескались в стеклах высотных домов, автомобильных окнах, на экранах бесчисленных гаджетов в руках прохожих. Легкий прохладный ветер забирался под одежду, развевал волосы и юбки проходящих мимо девушек, радуя глаз красотой их лиц и упругостью бедер. Где-то далеко звучала музыка. И над всем этим витал эфирный дух свободного wifi.       Часы на площади пробили шесть, и я призадумался, чем бы мне заняться теперь? Вариантов было немного, и все они не слишком-то вдохновляли. Возвращаться домой категорически не хотелось, ведь бабуля обязательно начнет читать мне морали. Причин для этого у нее всегда находилось великое множество. Начиная от моего неподобающего для юного джентльмена внешнего вида, заканчивая списком непотребной литературы, найденным в ящике моего письменного стола. Как раз позавчера бабушка закатила мне истерику, обнаружив под моей кроватью прошлогоднюю подшивку «Плейбоя».       Лично я не вижу в этом ничего предосудительного! Ведь там же она могла найти сочинения маркиза де Сада, которые я заблаговременно запихнул подальше. Я так ей и сказал:       «На твоем месте, ба, я бы только порадовался такой находке — это значит, что твой внук растет всесторонне образованным человеком! И еще эти журналы пропагандируют здоровый образ жизни: в них реклама презервативов на каждой пятой странице!»       После чего бабушка схватилась за сердце и пошла пить свой аспирин. Журналы, кстати, я нашел несколькими днями ранее в шкафу у деда, но пожалел старика и не стал говорить об этом бабуле. А то у них на двоих запасов аспирина может не хватить.       Дедуля, если, конечно, будет в хорошем настроении, снова заведет свою песню о том, что во времена его юности небо было чище, королева Виктория — моложе, а в клубах для джентльменов можно было наслаждаться обществом исключительно джентльменов, а не всех тех, кто решил влиться в их благовоспитанное общество самовольно. А еще, в его время джентльмены ходили в клубы по карточкам и интересам, а не на закрытые выступления «чиподейлов», да. В такие моменты мне всегда хочется сказать, что деда значительно отстал от жизни, стриптизеры уже давно выступают в открытых клубах и к тому же получают за это неплохие деньги. Если бы не моя болезненная худоба и не чертова боязнь сцены, я бы сам подался в стриптиз, но моим тщедушным телом можно соблазнить разве что парочку педофилов, но уж точно не постоянных посетителей подобных заведений.       Я вздохнул и извлек из кармана мобильник, дабы проверить, а не пропустил ли я чего-нибудь важного? Так и есть! На экране светилось сообщение от Майка, нашего соседа и моего закадычного приятеля вот уже пять лет, с той самой поры, когда я поселился в доме дедули.       В последнее время мы с Майком редко виделись, он вечно был занят на своей новой работе. Майк у нас не просто так. Майк Оуэнс — арт-директор модного клуба «Jagged sun». Это вам не баран чихнул, а, как минимум, верблюд. Или лама. Да, пусть будет лама, она — животное редкое. Примерно такое же редкое, как и наши с Майком встречи за последнюю пару месяцев. Посему я был весьма удивлен тем, что приятель столь неожиданно обо мне вспомнил. «Давно не виделись, Гейб, — гласило смс. — Приходи на концерт «Iced Mind» в 19.00. Будет интересно». И адрес его клуба.       Я хмыкнул себе под нос. Майк всегда был до крайности лаконичен. Иногда это даже доходило до абсурда. Однажды, еще в выпускном классе школы, я получил от него сообщение: «Серебряная корона. Сегодня. 17.00». Вот только Майк не учел тогда, что в нашем городе есть целая сеть пиццерий с таким названием, а еще — кинотеатр и даже диско-клуб.       Стоит ли говорить, что после получения этой смс мой телефон разрядился, и я оббегал полгорода, чтобы найти, где Майк соизволил устроить сборище? Конечно, вы можете сказать, что меня никто не заставлял этого делать, и я вовсе мог туда не ходить, но все дело было в том, что в ту пору я был безумно влюблен в Мэй — старшую сестру Майка, а его собрания без сестры никогда не обходились. Конечно, красотка-Мэй, которая уже закончила колледж и работала, никогда в жизни бы не обратила внимание на семнадцатилетнего сопляка, вроде меня, но сия святая истина дошла до меня, дай Бог, если полгода назад.       Что ж, по крайней мере, в этот раз Майк потрудился написать адрес. И тот находился как раз недалеко от парка, где я коротал время. Я снова открыл свой нетбук и вбил в поисковик название группы. На экране высветилась ссылка на их персональный сайт, несколько фотографий и онлайн-плеер, где можно было прослушать несколько песен. Я надел наушники и ткнул курсором на «пуск». Затем рассеяно скользнул взглядом по фото, на котором был изображен темноволосый парень средней небритости, одетый в джинсы и темно-синюю рубашку, властно обнимавший микрофонную стойку. Фотограф умудрился поймать певца в момент, когда тот, зажмурившись, открыл рот, но это не выглядело смешно, как обычно бывает. Я щелкнул следующую фотографию. На экране появился анфас этого же парня, окруженный клубами дыма от сжатой в пальцах сигареты. Светлые глаза серьезно смотрели в объектив из-за дымного ореола.       «Хьюго Энтони Олдридж», — прочитал я и снова всмотрелся в незнакомое лицо.       Несмотря на внешнюю брутальность, оно притягивало взгляд вовсе не этим. Я невольно засмотрелся на необыкновенно одухотворенное лицо солиста. На лекциях по изобразительному искусству мы как раз недавно проходили художников эпохи Возрождения, и такие вот лица я привык видеть на полотнах Микеланджело и Леонардо да Винчи. При одном взгляде на эти картины, пусть даже на страницах учебника, мне всегда виделся какой-то особенный свет, исходивший от них.       Но не успел я как следует задуматься о чувствах, которые вызвал во мне неизвестный певец, как мое внимание тут же поглотили другие. Песня, которую я выбрал первой, называлась «Крылья» и повествовала что-то о неразделенной любви. Признаться, я не очень-то вслушивался в текст, но меня захватила задорная мелодия, совсем, казалось бы, не вязавшаяся со смыслом песни.       Но тема действительно окрыляла! И слушая эти лихие гитарные риффы, переливы клавишных партий и залихватский перестук партии барабанной, в самом деле хотелось поскорее отрастить крылья и молнией взвиться в вечереющее небо…       Песня уже отзвучала, а я все еще сидел на скамейке, бездумно глядя вперед себя, зачарованный восхитительной мелодией, поразившей мое воображение. Очнулся я лишь когда услышал звонкий девичий смех. Я растерянно сморгнул, возвращаясь к реальности, и тут же сообразил, что все это время бессовестным образом пялился в зону декольте стоящей неподалеку девушки, на пару-тройку лет меня старше. Сие зрелище действительно стоило оказанного мною внимания, а рыжеволосая красотка кокетливо хихикала, переглядываясь с коренастой шатенкой в джинсовом костюме.       Я вскочил на ноги, на ходу захлопывая лептоп, и отвесил обоим девушкам куртуазный поклон, отчего те захихикали еще громче, посылая в мою сторону призывные взгляды. Я легко коснулся губами пальцев и отпустил в их сторону воздушный поцелуй. Затем ловко запихнул лептоп в рюкзак, закинул его на плечо и пружинистым шагом направился к выходу из парка. Я уже точно решил для себя, что должен обязательно попасть на концерт с такой замечательной музыкой, сколько бы ни стоил билет. Впрочем, я уже давно не испытывал каких-либо финансовых затруднений, спасибо дедуле и его «золотой» банковской карте, которую он подарил мне на совершеннолетие.