Say My Name...

POV Артур

Как только я, послав Джонса, остался наедине с собой, мне стало так паршиво... хуже мне не было никогда, я думаю. Как захотелось напиться! Но нельзя, мне ещё предстоит серьёзный разговор с командой "супер героев", что громят чужие арендные помещения. Хреновые из них "супер герои", если честно. Скорее уж, "супер мудаки".

***

Я расхаживал из стороны в сторону перед закрытыми воротами чужого гаража, бросая гневные взгляды на музыкантов. Час назад меня отругал арендодатель: высказал всё, что думал обо мне. Я же сорвался на своих ребят. — Арти, ну мы не виноваты, что всё так вышло! — Да?! А кто виноват? Мистер Джером, что разрешил вам зайти сюда без меня? — Прошу, давайте не будем снова ругаться, — попросил Кику. — Лучше подумаем, что будем делать дальше? Уже дождь срываться начинает. — Репетировать. — С ума сошёл? ГДЕ?! — набросился на меня француз. — Есть одно место. Но только попробуйте разгромить там что-нибудь... — Поняли! — Погодите... А где клавишник? — Родерих? Ушёл, как только начался весь этот беспорядок. — Ну вы дебилы... Кто ж уходит с репетиции, не отрепетировав?! — завёлся я. — Идём уже.

End of POV Артур

Вернувшись в свою квартиру после прогонки песен, Кёркланд, успевший немного промокнуть под дождём, решил привести помещение в порядок: дома он не был достаточно долго, всё успело запылиться, воздух застоялся. Кое-как прибравшись и проветрив комнаты, англичанин достал из холодильника непочатую жестяную баночку с алкоголем. Подходя к креслу в гостиной, хозяин квартиры открыл банку и начал пить её содержимое. — Артур... Британец, чуть не подавившийся от испуга, повернулся на голос и не поверил глазам своим. На пороге стоял Иван. — Ну всё, допился! - ругал себя гитарист. - А вроде только первая банка пива (возможно, просроченная)! И уже стали ко мне приходить галлюцинации... не знаю выживу ли в сумасшедшем доме, но... — Артур, я не мерещусь тебе. Ты что, не веришь? — Конечно же нет. Ты сейчас в больнице, и меня ты не помнишь. Уходи, — Кёркланд отвернулся. — Ты всего лишь иллюзия, плод моего разыгравшегося пьяного воображения. Англичанин был твёрдо уверен в своих словах. Ну не может же человек, который ещё утром лежал в больнице с серьёзным диагнозом, вдруг поправиться (а с такой болезнью это вообще невозможно) и прийти к нему! — Но это так! Вот я — здесь, прямо перед тобой! Живой и здоровый! — Нет... это всего лишь обман зрения... мне надо проспаться. Точно! А когда проснусь и увижу что тебя нет, то удостоверюсь, что я сам постепенно слетаю с катушек. — Артур, — русский стиснул в объятиях Кёркланда, — ещё раз говорю — ты не сошёл с ума — я на самом деле пришёл сюда... Я всё вспомнил. Близость Брагинского напрягла брита, потому что его прикосновения казались настоящими до невозможности. Зеленоглазый брыкался, пытаясь вырваться, не жалея сил: — НЕТ! ЭТОГО ТОЧНО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ НИЧЕГО ВСПОМНИТЬ, НЕТ!.. — Тише-тише... почему же? — Потому что ты болен. Синдром Альцгеймера. И это не лечится. Это просто наваждение. Уйди... — Нет, это ты ничего не понимаешь: твой разум затуманен алкоголем. Не веришь, что я здесь и всё помню, — позвони Гилу, он тебе скажет. Давай-давай. Англичанин сначала пошёл в ванную умыться, чтобы хмель хоть немного отпустил (но парень выпил-то всего ничего, а как только он увидел Ивана на пороге своей квартиры, так вообще, — отрезвел моментально). Закончив с водными процедурами и выйдя в коридор, Артур снова увидел славянина, который никуда не исчез. "М-да, — удручённо думал он, — сильно же меня накрыло". Делать ничего не оставалось, кроме как позвонить. Что он и сделал. — Алло, Гил?.. У вас в больнице есть место для душевнобольных? Только мне такую плату, чтоб к Ивану поближе... — Ксе-се-се... Поближе — это только прописаться с ним в одной квартире! — Не понял. Гилберт, ты меня слышишь? Я тебе говорю, что я сошёл с ума! Я вижу у себя дома человека, которого здесь просто не может быть! — Арти, слушай, я даже через трубку слышу, что ты нетрезв. Настоятельно тебе рекомендую... — Я только полбанки выпил, и то это пиво было, — возмутился Кёркланд. — Как ты можешь что-то знать о моём состоянии? И я вообще о другом! У меня в доме Иван!.. Байльшмидт безразлично, словно всё так и должно быть, ответил: — Не вижу причин для беспокойства. — Чего? Не ты ли говорил, что у него... — Говорил, говорил, но, понимаешь, не всё от меня зависит. И облажался тут не я. Помнишь того паренька, что подбегал ко мне с документами сегодня утром? Так вот...

Flashback

— Как поживает мой любимый па-а-а... А?! — зашедший в палату к Ивану терапевт застал того стоящим у окна. — Чего это мы тут самовольничаем, нарушаем постельный режим? Бунт на корабле!.. Русский не спешил оборачиваться, но вдруг хмуро заговорил: — Гил, это ты? Ты, кто же ещё. Твой голос, да и вообще манеру говорить, невозможно не узнать. Охеревший Байльшмидт продолжал стоять в дверях и рассматривать спину больного. Он просто не мог понять: то ли отругать больного за эту странную выходку, то ли радоваться тому, что его друг хоть что-то вспомнил. Но, учитывая его болезнь, второго варианта даже в помине не должно было быть! Вот только Байльшмидт точно помнил, что не представлялся сегодня Брагинскому... Ну, подумаешь, выведал у кого-то имя главного врача-терапевта больницы, делов-то! Подумаешь... — Ты как там, живой? — Живее всех живых... — Гил, а Гил, где Артур? — Чё?.. — То! — Иван отвернулся от окна, но взгляд бросил не на друга, а в пол. — Я всё вспомнил, и я хочу видеть Артура. — Ишь какой! Артура ему подавай! Не может быть, что б ты что-либо вспомнил, потому что... — Болезнь? Ну, не знаю. Вдруг это ваша врачебная ошибка? — Ха, ты прям думаешь, что я просто так поверю тебе? А где гарантия, что кто-нибудь другой не наплёл тебе всяких сказок о больнице? Нет уж, расскажи, что ты там навспоминал. — Хорошо, - согласился Брагинский и обречённо выдохнул: — когда даже лучший друг не верит!.. Ну да ладно. Я расскажу о том моменте, когда мы выбирали профессии. — Нашёл тему... Уже понятно, что я выбрал, — Гилберт дёрнул за рукав свой халат. — Это-то понятно, но вот сам разговор... — не сдержал усмешки русский. — Я тогда у тебя спросил: "Кем ты хочешь стать?" — "Доктором!" — не задумываясь, выпалил ты. "Почему же? — спрашиваю. — Ты ведь в этом профан, каких поискать надо, и то вряд ли найдёшь", а ты: "Мечты нужно воплощать!" Я был в шоке, не понимал твоего выбора: "С какого дуба, — говорю, — ты упал? Ты же людей угробишь! Уж сразу профилируйся на патологоанатома!" А ты помнишь, что мне ответил? "Падал я с того дуба, который сосна! А уж с медициной я разберусь, можешь не сомневаться". И тогда я нехотя согласился с твоим выбором, сказав: "Спасибо, хоть не на ботаника! Тогда хана растительному миру!" И именно после той беседы у нас появилась перекличка "дуб — сосна". — Да, это знали только мы, — медленно кивнул головой терапевт. — Ещё что-нибудь? — Ну, если ты здесь работаешь, то главный врач всея больницы — Людвиг, твой брат. — Тоже верно, но это общая информация. — Гил, — посмотрел в глаза Байльшмидту Иван, — а вы с Артуром всё так же ссоритесь? — Н-нет. — Ну и хорошо. Можешь не выпускать меня отсюда, — русский снова повернулся к окну, — Кёркланд всё равно придёт ко мне... вот только я вряд ли его дождусь здесь: сам к нему сбегу. — Погоди, — торопливо начал врач, — сейчас мы во всём разберёмся!

***

В ординаторской находилось трое: Феличиано, Гилберт и Людвиг. — Интерн Варгас, как это понимать? — строго спросил главврач. — А-а, я не знаю! Вчера я взял его "историю болезни" со стола, — итальянец пальцем показал на то место на столешнице, где должны были лежать документы, — меня Холл попросил принести её. А по пути, когда медсёстры узнали, что я направлялся к неврологу, мне всучили ещё одну папку — мистера Спенсера. Мне оставалось только за угол завернуть, и тут я с кем-то столкнулся и не удержал документы: они грохнулись на пол, а несколько листов из папок вылетели. Я попытался собрать их, честно, — запихнул бланки по папкам, а тут как раз невролог подошёл и сразу забрал "истории болезней". Я не разобрался, правильно ли я вставил листы, но... — Так, что у этого мистера Спенсера? — У него тоже проблемы с памятью, — встрял Байльшмидт. — Я не вникал, не был он у меня на лечении, но я наслышан о нём. — Принеси-ка эти папки, Феличиано. И не урони по пути! Сидя за документами, два с половиной врача пытались разобраться с этой чехардой. Почему с "половиной"? Потому что интерн, он и есть интерн; ещё не совсем настоящий врач, тем более, если такое с важными бумагами допускает. — Что ж, всё ясно. Варгас, ты перепутал листы, когда возвращал их по папкам, — строго смотрел поверх очков на итальянца главврач. — Ночное дежурство на сегодня ты себе точно заработал. — Но..! — Трое суток дежурств подряд! — ожесточил наказание Людвиг. — Так что с диагнозами? — Ах да, об этом, — спохватился главный врач. — Синдром Альцгеймера был обнаружен у мистера Спенсера, причём ещё два года назад, когда Ивана даже в больнице-то не было. И получается, что у Брагинского... самая обычная амнезия, которую подтвердили месяц тому назад. Потому-то он и пошёл на поправку. — Серьёзно? Но я же всё это время заглядывал в "историю болезни" Ивана: ни месяц назад, ни вчера там этой справки не было. — Она была у меня на столе. Я несколько раз просил Холла прийти ко мне и забрать её, но он этого так и не сделал. Мне надоело это, и вчера я сам вложил справку в "историю", которую я обнаружил здесь, в ординаторской. — Да? А я уже... — Разболтал? Только зря парня потревожил. Кто знает, чего он может теперь натворить. — А давайте вы выпишите меня? Я знаю, где он живёт; и ключ у меня есть, — в кабинет заглянул Иван. — Я ведь здоров? Врачи переглянулись; Байльшмидт осторожно кивнул брату, а тот, повернувшись лицом к русскому, произнёс: — Хорошо. Сейчас мы напишем тебе пропуск, но ты всё же приди на медосмотр через неделю. Бывший больной радостно заулыбался: — Будет сделано!

End of Flashback

— Да ладно? — Думаешь, я врать стану? Я тоже уже много натерпелся, не до розыгрышей. Брагинский здоров. У него вовсе не синдром, а антероретроградная амнезия*. Это когда... Русский отобрал телефон у удивлённого Кёркланда, на глазах у которого чуть ли не слёзы проступали, и завершил звонок. — Ну, я думаю, он всё успел сказать. — И-иван... ты действительно всё вспомнил? — Да, всё. — Докажи, что ты правда вернулся. Скажи что-нибудь, что знаем только мы с тобой. — Да что ж вы все недоверчивые-то такие? — сокрушался тот. — Прогулка под дождём; помнишь, ты тогда говорил, что я заболею? — Да, — коротко хохотнул Артур, — было такое. А в итоге заболел я. — А лечение помнишь?.. Но британец, посерьёзнев, сказал: — А вот это можешь не напоминать. — А поле подсолнухов? А тот вечер... — Иван обнял со спины англичанина и улыбнулся. — И пахнешь так же, как тогда. — Это на самом деле ты; ты вернулся. — Да, а ещё я вспомнил и все те дни, пока валялся в больнице. Переломы, гипс, сотрясение мозга... и ты сидишь передо мной на стуле. Каждый день; и каждый день мы знакомимся, будто в первый раз. И ты спел мне... а ещё... признался. Счастливей меня нет сейчас никого. — Есть. — Кто? — Я. Парни стояли в обнимку, радостно улыбаясь чему-то своему. — Знал бы ты, как я по тебе скучал, — Кёркланд положил свои ладони поверх рук русского. — Знаю, Артур, всё знаю.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Спустя несколько дней

— Артур, а расскажи ту историю, — попросил Иван, сидя в беседке, где они сейчас пили чай. — Какую? — И ещё меня склеротиком назвали! — возмутился русский. — Ты пел мне песню... тогда ты сказал, что у неё "особая история", но поведать её мне ты отказался: "Потом". Вот я и прошу. — А-а, ты о "Say My Name", что ли? Эх, ладно. Лишь бы всё правильно рассказать: ничего не забыть, но и лишнего не добавить, - выдохнул Кёркланд. - Итак, в группе Within Temptation вокалистка, - англичанин запнулся, - имя её тоже знать хочешь? Парень пожал плечами: — Хуже не станет, думаю. — Её имя Шарон ден Адель. В общем, дело такое, — приступил к объяснению он, — её бабушка страдала болезнью Альцгеймера. И каждый день ей приходилось объяснять, кто есть кто, и что есть что, напоминать обо всём. Ну, я думаю, ты понял. — Да. — На самом деле, в таких случаях очень тяжело приходится родственникам и близким друзьям больного. Видеть, как их дорогой человек, с которым они столько пережили, не может вспомнить их... это действительно ужасно. И вот однажды, когда невыносимая обида на несправедливость судьбы пересилила девушку, была написана эта песня. Все эмоции отражены в её строках, строках, таящих в себе огромный смысл и производящих неизгладимое впечатление. Композиция эта посвящена (ныне покойной) бабушке Шарон, вот только знают это не все. Ну, так как-то.