Шепот цикад

Солнце проникает сквозь неплотно задернутые занавески… какая тухлая и банальная фраза, не находите? Как по мне, так я бы это предложение, переделала следующим образом: «Солнце опять пришло не вовремя ко мне во сне». А сон мне снился приятный. Даже чересчур. Мы с Алисой на берегу того озерца сидим, взявшись за руки, и не отрываем взгляда от водной глади, прикосновения ее волос от дуновения ветерка, их запах — все это так реально, что сердце невольно защемило от жалости, когда я все-таки проснулся. Такой приятный сон обломало мне это Солнце! Ну и как мне теперь жить? Ладонь щекочет что-то мягкое и шелковистое, и не совсем проснувшимся сознанием я с удовольствием пытаюсь на ощупь определить, чем является сей загадочный предмет — и зарываюсь носом в эту приятную мягкость, ощущаю знакомый аромат цветов. Алиса. Один глаз с трудом открывается, и все, что я вижу перед носом — лишь одеяло, из-за чего позже я принимаюсь шарить по потолку и стенам взглядом в поисках чего-то знакомого. Я встал с кровати в поисках той, что, видимо, сбежала рано утром. Солнце слепило мне глаза, и я, жмурясь, с трудом смог нормально встать, чуть не споткнувшись о валяющиеся под моими ногами спутанные простыни и остальные спальные принадлежности. На душе почему-то было чувство неясного полета и восторга. Маленькое счастье поселилось в сердце, и тело наполнилось дурманящей тяжестью. Взгляд приковало к окну, из которого открывался чудесный вид: зеленый простор, расстилающийся вплоть до ровной тоненькой полоски горизонта. В воздухе царила приятная нега, будоражащая своим мерным трепетом, словно пульсом самой жизни. Было приятно до дрожи, голова не болела привычно от странного загазованного воздуха в городе, а была свежа от чистого воздуха и пропитанной запахом цветов атмосферы. Я несколько раз посмотрел по сторонам, почесывая затылок, и, так и не найдя Алису, вздохнул. Нигде не было ее слышно, да и не видно. Я перешел из одной комнаты в другую. От печи чуть потягивало теплом, а за окном, казалось, искрилась сама жизнь. Все-таки, солнце, ты меня подставило! Вот так вот разбудить меня, когда Алиса ушла, и даже без подсказки, где она. Так или иначе, надо было привести себя в порядок и осмотреться — возможно, Алиса на улице. Мой взгляд внезапно приковал к себе потрясающий вид, который поразил меня еще вчера. Было чертовски красиво, даже сейчас. Солнце восходило, казалось, из самой кромки воды, окрашивая рябь в переливчатый золотой свет. Лебеди, прилетевшие сюда, отсвечивались на ярком свету. Фигуры двух птиц, которые потирали свои длинные шеи друг друга — ухаживали друг за другом. Мило. Красиво. Лебеди — преданные друг другу птицы, выбирают себе пару на всю жизнь. Так красиво. В груди забилось то самое живое и непорочное чувство безмерной нежности и странного, щемящего покоя. Мне вдруг стало так хорошо вот так вот просто стоять на бережку этого озера и чувствовать, как теплый ветер щекочет лицо лепестками, сорванными с деревьев. Душа расцвела от какого-то неясного предвкушения. Я огляделся еще раз и, так не заметив хотя бы следа знакомой, решил, что хорошо бы, наконец, привести себя в порядок, как я хотел поступить изначально, едва только встал. Я вздохнул и, пройдя по помосту, сел на край и свесил ноги вниз. Холодная волна бодрой рысцой пробежала по позвоночнику, вмиг отрезвляя разум и вселяя в тело приятную щекочущую бодрость. Веки тяжелеют, и я, поддаваясь окутавшему меня спокойствию, закрываю глаза, думая о том, где может находиться Алиса. Позже я зачерпнул немного воды и умыл лицо со слабой улыбкой, осознавая, что я здесь один — с Алисой. Никто нас не потревожит, здесь так спокойно. Мысли впервые за эти неспокойные и бурные дни собрались в порядок, в картинки событий. На лице вдруг появляется, казалось, против моей воли — улыбка. Странно. Я такой рассеянный, спокойный — и в то же время взволнован от странного сладкого предвкушения, которое бывает у людей при ожидании чего-то приятного, что должно вот-вот произойти. Но почему-то на ум приходит прошлое: моя давняя, первая любовь. Помнится, тогда я впервые осознал, что влюбился в девушку — совершенно потерял голову от взмахов ресниц, каскада волос, отливающих на солнце золотом. Вот дурак. Ну что сказать? Был молод, неопытен, и кто мог сказать сразу, что с ней такое случится? Время меняет всех. Этого не изменить никогда. Так же, как и прошлое не изменить. А Алиса? Интересно, любила ли она того человека, Джека? При одной мысли о нем меня одолевает огонь злости, и гнев застилает глаза пеленой, казалось, полностью преграждая мне путь к здравому смыслу. Все чаще я ловил себя на мысли, что хочу, чтобы Алиса забыла его — возможно, это был отголосок моего эгоизма и упорного животного желания, которое твердило мне, что она должна быть только моей. Но я игнорировал эти позывы — я ведь не зверь какой, чтобы так себя вести. В душе клокотало знакомое чувство враждебного ропота, когда я видел грусть или какую-то тень сожаления на лице Алисы при воспоминаниях об этом человеке. Шорох крыльев неподалеку от меня сразу же привлек мое внимание, но единственное, что я увидел — это два улетающих силуэта тех самых лебедей, недавно плывших по зеркальной глади воды. Мне даже стало как-то одиноко без них, но, встряхнув головой, я снова умыл лицо холодной водой, как внезапно… — Пора купаться!! — резкий толчок в спину опрокинул меня в воду. Все существо вмиг поддалось панике и охватившему сознание страху — я не умел плавать. Холодная вода вызывала неприятную дрожь, которая только подталкивала меня к еще большему ужасу. Я чувствовал, как медленно ухожу на дно, несмотря на то, что стараюсь изо всех сил удержаться на поверхности. В рот попадает вода, а затем приходит страх, что я захлебнусь, становится тошно от собственной беспомощности, я отчаянно пытаюсь зацепиться хоть за что-нибудь, но руки проваливаются снова и снова в затягивающий омут воды. Силы медленно идут на убыль, комок, подступивший к горлу, только пуще прежнего заставляет меня поддаться страху и панике, отчего сердце будто разрывает грудь. Все тело сводит судорогой. Вода заключает меня в свои душащие объятия, и единственное, что вырывается из горла — это неразборчивый шум, влекущий за собой цепочку пузырьков, и меня тянет все глубже от поверхности, но при этом я отчаянно ощущаю кончиками пальцев спасительный воздух, будто дразнящий меня за гранью водной глади. Внезапная темнота медленно настигает меня на исходе сил вместе с потерей воздуха. Я будто смирился со своей участью, в ушах стоит непрекращающийся ритм сердца, которое в любую минуту грозится остановиться из-за нехватки кислорода и от того, что минутой раньше больше походило на инфаркт. Я чувствую, как тьма начинает медленно окутывать меня, как глаза, наливаясь свинцом, грозятся закрыться уже насовсем, но внезапный рывок вверх и последующий приток кислорода словно взрывают сознание и сжигают легкие порывом такого нужного воздуха. Становится легче в десятки раз, и тут же учащенный темп сердца снова напоминает о том, что оно работает, грудь атакует множество внутренних импульсов, разгоняющих кровь и ударяющих в виски. Еле ощутимо я ощущаю кожей чей-то захват и безвольно поддаюсь последующему повторному рывку вверх — к спасительному воздуху. Пытаюсь открыть глаза, но тело и разум отказываются работать, так что мне остается просто следовать вверх, за тянущим меня захватом. Горло снова сдавливает от отсутствия дыхания, и разум снова готовится отключиться, но тут же словно взрывается от переизбытка ощущений, жар, обжегший холодную, мокрую кожу, говорит о том, что я на поверхности, а учащенное, непрекращающиеся дыхание только подтверждает эту мысль. Внезапно мой слух режет прерывистый и пронзительный плач, чьи-то горячие слезы, орошающие кожу на шее, сразу ошарашивают меня и заставляют через силу открыть глаза. Едва осознав, что я вижу перед собой, я пожелал зажмуриться от бессилия — заплаканные глаза прекрасного цвета весенних фиалок потемнели и наполнились слезами. Смутные воспоминания пробуждают во мне догадку, что Алиса столкнула меня в воду — видимо, хотела подшутить надо мной. Она плачет, протяжно завывает и гладит меня по лицу, говоря, что не знала, что не хотела. Усталость давит мне на сознание, а позже меня полностью окутывает тьма. *** Сердце в который раз испуганно замирает от каждого его шороха или кашля, доносящегося со стороны постели. Все тело бьет нервная дрожь, а слезы иногда уже непроизвольно катятся по щекам, разбиваясь об пол и заставляя меня лишь сильнее скрежетать зубами в бессилии, сжимать ладони в кулаки. Грудь ломит от частых ударов, и я уже в который раз хватаюсь за рубашку, будто пытаясь хоть на секунду утихомирить пульс. Тело трясется от слабой дрожи, и последующий кашель заставляет меня испуганно вздрогнуть. Меня одолевает чувство вины — я ведь чуть самолично его не утопила. Какой-то отдаленный внутренний голос пытался погасить угрызения совести, говоря, что я просто не знала. Не знала, что он не умеет плавать. А я ведь просто хотела подшутить над ним. Ожидала, что он потом окинет меня насмешливым взглядом, а я в ответ на это рассмеюсь. Потом он бы, скорее всего, тоже затащил меня в воду, да и позже мы бы вместе повеселились, с утра поплавали и развеялись после всего — я думала так. Все получилось иначе, и такой исход дела вовсе меня не обрадовал. Я никогда в жизни не была так напугана. Никогда в жизни меня не охватывал такой панический ужас. Я чуть не потеряла его. Он жмурится и что-то бормочет во сне, позже бормотание прерывается кашлем. Я сижу возле кровати, на полу, обхватив себя за плечи, охраняю его покой, смотрю на его напряженное лицо и подавляю желание прикоснуться к нему, расправить напряженную морщинку на переносице. С каким-то оцепенением замечаю, что одна из прядок на его макушке… седая? Боже… Он так сильно перепугался. Я слышала, что если человек переживает сильный страх, то велик шанс, что он либо впадет в транс, либо поддастся панике и просто банально познает страх в самом его «великолепии» — так, что от ужаса поседеет. Я сама сильно, до невозможности поддалась страху, и сначала, не до конца осознавая, что натворила, просто думала, что он притворяется или же дурачится. Но когда он начал уходить под воду, я тут же кинулась его вытаскивать — я плавала с самых ранних лет, но спасать кого-то мне еще не доводилось. Да и не в этом было дело! Я ведь теряла его прямо на глазах! Он уже почти лишился сознания — казалось, что я сама сейчас утону вместе с ним. Я неумолимо теряла его, и именно тогда решила, что умираю. Я впервые в жизни захотела жить и осознала, что Оз для меня значит. Оз для меня стал всем. Душа запылала огнем, который будто придал мне решимости. Я схватила Оза за руку так крепко, как только позволяли мне силы. Он совершенно не дышал — глупое утверждение, если учесть, что он тонул, но разум мой был застелен паникой и я почти себя не контролировала. И стесняюсь, когда вспоминаю о том, что я «поделилась» с ним дыханием через поцелуй, который таковым и не назовешь. Он заметно пришел в себя, пока я, схватив его, тащила наверх. Солнце светило высоко в небе, а в воздухе раздавался мой пронзительный плач, который вырывался из горла, казалось, против моей воли. Я не контролировала свои эмоции — так было больно и страшно. Я ведь чуть его не убила… Глупые слова сквозь слезы и какие-то бормотания, которые я не помню из-за странной пелены, застелившей тогда глаза. Я пересела на краешек кровати и теперь могла отчетливее видеть, что все обошлось — дыхание стало ровным, ресницы чуть подрагивали, а морщинка разгладилась сама. Взгляд снова приковала к себе седая прядка — к горлу мгновенно подкатывает комок, и я жмурюсь, прикрывая ладонью рот, тем самым не давая воли новым слезам — я достаточно сегодня плакала. Но в душе все равно что-то шевелилось — и это что-то говорило о том, что Оз стал мне очень дорог. Даже не просто «дорог», а любим и просто необходим мне. Малейшая мысль, что я могла опоздать и не спасти его, вгоняет меня в ужас и горе. Его тело горячее, оно почти обжигает, и, прикасаясь к его лбу, я тут же изумленно отдергиваю руку — у него лихорадка! Мою догадку сразу же подтверждает доносящийся от него приступ кашля и дрожь, пробежавшая по всему его телу. Его бьет озноб, что ясно по стучащим зубам, хоть он и накрыт толстым одеялом и лежит на кровати, что подогревалась жаром печи. Он открывает глаза, их оттенок заставляет меня беспокоиться еще сильнее — неосознанный, застеленный болезнью. Но, моргнув, Оз сгоняет всю эту тень, и на ее место приходят изумление и усталость. — Оз… — единственное, что вырывается у меня — его имя, с таким жалобным придыханием. Руки трясутся, а голова понурилась, я отдалась во власть слез. — Прости… я… так виновата… прости меня… — Т-ш-ш-ш… — даже сейчас его голос бархатист и мягок, а в глазах ни малейшего намека на злость или отторжение — наоборот, все та же нежность, а руки, пусть и немного дрожат, но обнимают меня, притягивая к себе. — Ты не виновата. Это просто случайность… — Нет! Я виновата! Я тебя чуть не угробила! — Если ты не замолчишь, я тебя поцелую… — в который раз эта угроза слетает с его губ так просто. — Но… но… но… — голос дрожит и надрывается, но губы Оза не дают мне вымолвить ни слова. Он и вправду поцеловал меня — глубоко припадая к губам и нежно смакуя каждое мгновение трепетной ласки. Он целовал не грубо, но смело, почти собственнически, отчего по телу тут же пробежала знакомая волна истомы, позже ударившей в виски и заставившей ответить. Руки обвились вокруг его шеи, а кожу орошали горячие слезы, которые лились не просто по моей прихоти — из-за того, что вина все никак не желала отпускать мое сердце. Так радостно оно забилось, то ли от счастья, то ли волнения, когда одна рука Оза легла мне на талию, а другая на спину. Отдаленно я понимала, что мы уже в горизонтальном положении, а его поцелуи все страстнее и смелее, что непреодолимо кружит мне голову. Вот так вот целоваться с ним — приятно, нежно, поцелуи успокаивают взбунтовавшиеся сердце и душу. Излечивают и вносят гармонию, спокойствие в мой маленький мирок… Но я резко отдергиваюсь, чувствуя сильный жар от его лба и открытой груди. Он разочарованно вздыхает и размыкает объятия — я тем временем ловко выскальзываю, а возвращаюсь с компрессом и градусником. Сначала ты меня лечил — теперь я тебя! — Ты заболел. Лежи. — Упираюсь руками ему в грудь, и он почти безвольно падает на подушки. Падая, он схватил меня за руку, и я невольно упала на него, соприкоснувшись с ним носами. Его взгляд вновь темнеет, но уже от огня непреодолимой ласки и нетерпения вперемешку с желанием. Он зарылся рукой ко мне в волосы, а сам немного приподнялся, явно желая снова поцеловать. — Не надо… — тихо и глухо слетело с губ. — Почему? — в его глазах — изумление и растерянность, и я сама невольно задаюсь вопросом: «Почему нет?». Я и Оз определенно друг другу нравимся, и что такого, если мы будем развивать отношения? — Слишком быстро. Я думаю, нам лучше немного притормозить… — я резко выскальзываю из его ослабевших объятий, мчусь подальше, отдаленно слыша, как Оз ругнулся в подушку. Женщины часто поступают против своей воли — закон природы, видимо. *** Сухой кашель и высокая температура держались довольно долго и упорно. Я провел в кровати вот уже несколько часов с того момента, как очнулся, но так и не поправился хоть немного. Но мне стало намного легче, когда Алиса, покончив с делами, немного боязно и робко села рядом со мной и просто начала гладить меня по лицу, что сразу вызвало у меня удивление. Но я лишь улыбнулся, на что она сразу покраснела и отняла руку, глядя в другую сторону. Она пошла на кухню и вернулась оттуда с коробочкой, полной лекарств, откуда торчали и бинты, и склянки, и все-все. Ее странный отстраненный взгляд говорил лишь о том, что она была не очень спокойна — вся на нервах и, похоже, до сих пор чувствует себя виноватой. Глупышка. Я ведь не сержусь на тебя. А ты ведешь себя так, будто я поклялся тебя уничтожить — все время странно, опасливо отводишь взгляд и пробегаешь глазами по моему лицу, будто боясь чего-то. Она была сконфужена и все время стыдливо краснела. Наверное, вспоминает о вчерашнем поцелуе. Алиса... Ты такая милая, когда чего-то стесняешься. Перед глазами у меня все плывет от высокой температуры, голова ужасно болит. Кровь стучит в висках, мучительно хочется прикрыть глаза одеялом, чтобы ничего перед ними не плыло. — Как ты себя чувствуешь? — ее голос насквозь пропитан смущением, а глаза горят стыдливым огоньком. Она села ко мне на кровать, на самый краешек, и сбивала показания с градусника — немного забавно, ведь я совсем недавно сам за ней так ухаживал. Она смущена и боится даже прикоснуться ко мне, так что я пытаюсь сделать это сам. Рука зарывается в темную копну и ерошит ее волосы. Она резко вспыхивает, дает мне градусник в руки и отсаживается — ее лицо горит, совсем пунцовое. Она кусает губы и мнет руки. — Ты чего? — Н-ничего! — она резко встает и мчится в соседнюю комнату. — Лежи, я потом приду. Я стиснул зубы и, взяв подушку в руки, неистово начал ее бить кулаком, дабы выместить хоть на чем-то свои злость и недовольство. Что я такого сделал?? Неужели это все из-за поцелуя? Я думал, что ей, наоборот, понравилось, ведь она ответила мне. Обняла меня, руками в волосах запуталась — разве не так делают, когда поцелуй нравится? «Запомни, Оз, ни одному мужчине в жизни не узнать, о чем думает женщина, а то, что она делает, не поддается никакому объяснению», — дядя, сейчас ты абсолютно прав. Вот о чем она сейчас думает? Я перевернулся на другой бок и решил отвлечься, дабы хоть как-то прийти в себя. Тело ломило, а голова раскалывалась. Меня клонило в сон, но, нащупав рукой отданный мне Алисой градусник, я вздохнул и, как полагается, начал измерять температуру. Пот скатывался со лба по переносице, и в конце концов я уткнулся горячим лицом в приятную на ощупь подушку. Меня бил озноб, а горло хрипело от боли — я даже не мог глотать. Ненавижу болеть. У меня хороший иммунитет, и никакая хворь меня не брала даже в лютые морозы. Но ведь нельзя всю жизнь не болеть, верно? Вот и у меня, как у всех, случалось, что я внезапно простыну или подхвачу простуду. Я плохо переношу болезни, всегда лежу с высокой температурой. Организм у меня пусть и крепкий, но очень восприимчив к болезням. Я болел короткими промежутками времени, но с очень серьезными осложнениями — лихорадка, потеря ориентации в пространстве и просто невыносимая боль в голове, бьющая по нейронам, словно они — большие барабаны. Ненавижу болеть… Всегда, когда я заболею, всем некогда смотреть за мной — а это необходимо по той причине, что я просто ужасно мог себя чувствовать, вплоть до потери сознания. Когда я жил с отцом, который часто пропадал, со мной всегда хлопотала миссис Кейт — любящая и хорошая женщина, которая вскоре стала мне почти как мать. Она была ласковой и строгой одновременно, ее немного порывистый характер вынуждал меня часто проказничать, но она всегда меня подлавливала и заставляла исправлять то, что я натворил. Иногда в порыве злости она могла дать мне подзатыльник или схватить за ухо и больно потянуть на себя, но потом она так нежно гладила меня по голове и рассказывала всякие интересные истории, что я и в жизни не подумал бы злиться на нее. Ненавижу болеть! Когда я болел, будучи взрослым, меня часто оставляли на милость собственного гордого одиночества. И единственными, кто меня тогда опекал, зная о моем недуге, были лучший друг Гилберт и сестра Ада. Они иногда находили свободную минутку и заскакивали ко мне. Особенно Гилберт — я души в нем не чаял, мне так повезло с другом. Хотя это можно сказать и с сарказмом: он был иногда навязчив, носился со мной, словно мамочка над маленьким младенцем. За окном слышится, как барабанит по стеклу дождь, а торопливые и суетливые шаги, раздающиеся по всему дому, заставляют меня немного отвлечься. Алиса что-то мудрит на кухне, явно собирается готовить в печи — раздаются звуки того, как что-то режут и перемешивают. Мне стало даже как-то интересно. Было любопытно узнать, как готовила Алиса. Судя по запаху, который разнесся по всему домику — что-то вкусное. Отдаленно и очень тихо я слышу ее мычание — словно она что-то напевает под нос. Мило. Ох, а ведь если подумать, то я ничего о ней не знаю. Пора это исправлять! Я должен узнать хотя бы самые банальные ее интересы. Что она любит и чем занимается. Да и я ей особо ничего не рассказывал. Звуки прекращаются, и в следующее мгновение слышатся шаги по направлению ко мне. Кротко улыбнувшись, я прикрываю глаза, без труда притворяюсь спящим и чувствую, как ее взгляд пробегает по моему лицу, а после руки легонько отворяют воротник. Она забрала градусник и, цокнув языком, утомленно вздохнула. Опустилась перед кроватью на колени и оставила у меня на лбу легкий поцелуй — скорее для того, чтобы проверить мое состояние. Я на миг даже перестал дышать — ее близость настолько вгоняла меня в смущение, что я боялся хотя бы вдохнуть. — На ужин мясо. Притворщик... — вздыхает она и позже встает, а ее рука как-то вздрагивает у меня на лбу и волосах. Может, я настолько неряшливо выгляжу? С утра вроде в кровати сижу. Но я лишь приоткрываю один глаз и встречаюсь с немного подтрунивающим взглядом Алисы. Она краснеет, но я не даю ей вырваться. — Хватит убегать от меня... — мое дыхание частое от высокой температуры. Щека непроизвольно запылала от скорее резкого, чем сильного удара. Звонкая пощечина выбила меня из колеи, но быстро заставила понять, что я перегнул палку. Алиса встает и удаляется, а я, пока еще не до конца отойдя от удара, смотрю в стену перед собой. Потом нервная и немного напористая усмешка расплывается у меня на губах — а она вспыльчивая. Хотя что я такого сделал? Всего-то за руку схватил. Может, она все еще сердится. Какая, однако, вспыльчивая! Мне нравится… Такая точно сможет за себя постоять. Я слышу, как она с некоторой нервозностью громко постукивает ножом по доске, что-то шинкуя, и, судя по звукам, она не щадит сил и явно срывает злость на бедном продукте, что рубит на мелкие кусочки. На минуту я провалился в приятную дрему, но из нее меня вывел совсем странный и какой-то словно потусторонний звук: чье-то стрекотанье. Я открыл глаза и увидел лишь тьму — на улицу давно опустилась ночь. На мгновение я невольно замер: никогда в жизни я не видел такого яркого и чистого неба. Невольно по коже пробежали мурашки от искреннего восторга. Было видно не просто звезды, а всю красоту Млечного Пути, и луна здесь была словно из другого мира. Чистое светило, непорочное своим сиянием — сердце невольно забилось от предвкушения. Я проигнорировал боль в конечностях и встал, тут же съежившись от холода — бледный отблеск луны и прелесть ночи манили меня все сильней. Я медленно прошел в другую комнату, потом к выходу и, едва оказавшись на террасе, тут же пожелал забраться повыше. Я залез на навес, под которым сушились дрова (это оказалось нелегко, учитывая, что я болел и у меня кружилась голова). Я сел на черепицу крыши, от холода меня била мелкая дрожь. Было зябко, а холодный ветер со стороны озера лишь сильнее заставлял меня съежиться. Но я не мог вернуться обратно — зрелище того стоило! Я никогда в жизни не видел такой красоты. Даже невольно задержал дыхание от переполняющей меня нежности и детской радости. Словно я — маленький ребенок, который предвкушал, как мне вот-вот дадут долгожданный подарок. Кожа покрылась мурашками, и все тело уже содрогалось — было невыносимо плохо, но я не мог даже с места сдвинуться. — ТЫ ЧТО, СДУРЕЛ?? — резкий громкий выкрик, который отдался эхом в голове и в лесу, окаймлявшем участок. — БЫСТРО СЛЕЗАЙ ОТТУДА!! Алиса, стоявшая в своей рубашке и джинсах, казалось, совсем не ложилась, но растрепанный вид и мешки под глазами говорили, что она скорее просто уснула где-то, а я и не заметил. Шишка, поднятая с земли, быстро полетела мне в голову, и я тут же послушно слез, предчувствуя свою скорую кончину. Как и ожидалось. Сильная оплеуха, пощечина, просто-напросто удушение и поток громких ругательств. Но в то же время я чувствовал, как кожа отогревалась — Алиса попутно сняла с себя кофту, оставшись в одной майке и поспешно толкая меня в дом. Как только мы зашли, она тут же отправила меня в кровать. Она долго орала, ругая меня на чем свет стоит. Мне было немного стыдно, но я почему-то улыбался. Быть может, от того, что она очень милая, когда ругается. Она внезапно умолкает, садится ко мне на кровать. Неожиданно в ее руках блестит лезвие больших золотых ножниц — я тут же испуганно дернулся, явно чего-то недопонимая. Она странно молчит и, закусив губу, смотрит не мне в глаза, а поверх головы — на волосы. Она что, подстричь меня хочет, что ли? Тут она заплакала, не издавая не звука — слезы просто полились из глаз, она всхлипнула, уткнулась мне в грудь, так и не выпустив ножниц из рук. — Идиот! Я ведь тебя однажды чуть не потеряла… — глухо выдавливает она. — Как только смотрю на тебя — так и хочется состричь ее. — Кого «ее»? — я был в замешательстве и даже не знал, о чем она. Она на миг отпрянула от меня, воззрилась мне в глаза, дернула меня за одну из прядей, и я, посмотрев на клок волос, некоторое время не мог здраво мыслить. Седая прядь. — Она мне слишком сильно напоминает о том, что случилось. Ничего не могу с собой поделать. Так и бросает в слезы от одного вида этой пряди! — Все хорошо… — я легко вздыхаю и натягиваю на лицо улыбку. Алиса не вырывается, и я крепко обнимаю ее. — Это просто прядь. Я выхватываю из ее рук ножницы и тут же срезаю то, чего так боится эта хрупкая девушка. Она смотрит на меня, изумленно и отрешенно, а потом что-то бормочет, уткнувшись мне в грудь. Мило. На душе так приятно от ее мягких и немного робких прикосновений. Она всхлипывает, а я провожу ладонью по ее вздрагивающим плечам. Внезапно меня мутит, перед глазами все плывет. Я захожусь в кашле и содрогаюсь всем телом. Алиса, всполошившись, сразу валит меня на подушки и постельное белье, прикасается губами ко лбу. Хмурится и, стерев бесполезные слезы, тут же ловко хватает лекарства и настои. В горло мне сразу вливается что-то горячее, ужасно горькое и тошнотворное на вкус, но Алиса зажимает мне нос, и я с омерзением глотаю это, чувствуя заметное облегчение — живот, который только недавно решил разболеться, тут же отпустило, голова словно повторно обо что-то стукнулась, но искры из глаз как будто сняли всю мигрень. Меня немного подташнивает, но я по приказу Алисы игнорирую рвотные позывы. Во рту у меня стоял ужасно мерзкий привкус, и девушка, нахмурив брови, отошла в другую комнату и вернулась с банкой меда. Она зачерпнула полную ложку, и я уже было подумал, что мне сейчас придется это глотать, но нет. Она положила эту ложку в тарелку с какой-то нарезкой — видимо, над ней она так измывалась с утра. Перемешала эту смесь и дала мне. Пахло пряно и странно. Я боялся что-либо есть — горло болело слишком сильно, я просто не мог глотать. Но, встретив волевой взгляд Алисы, я все-таки закутался в плед и тут же попробовал эту смесь на вкус — редька и, как следствие, мед. Горло не болело, когда я это глотал, и вскоре я все съел. Я был так голоден, что даже захотелось еще. — Тебе лучше? — ее лицо все еще было в следах рыданий, но она немного робко и как-то по-новому улыбалась. — Намного, — кивнул я, немного хрипло произнеся это слово. И, видя, что она собирается уходить, тут же схватил ее: — Не уходи! — Издеваешься? Я не хочу заболеть! И я никуда не ухожу. Я ложусь спать. Завтра, когда твое горло пройдет, получишь свой сегодняшний ужин, который проспал. Я покорно ослабил хватку и, наблюдая за тем, как Алиса пересела на соседнюю кровать, лег, не отводя глаз от ее манипуляций — словно сторожевой пес, следящий, не сбежит ли. Она послала мне укоризненный взгляд, по которому я тут же понял, что должен отвернуться — видимо, она собиралась переодеваться. Улыбнувшись, я перекатился на другой бок и с минуту изучал стену перед собой. Вскоре кровать рядом со мной снова прогнулась, и Алиса взяла мое лицо в свои ладони, внимательно всматриваясь в глаза. — Больше так не делай. Я за тебя все-таки переживаю… Не будь эгоистом… — Прости… — я положил свою ладонь к ней на лицо, отчего по ее коже тут же разлился румянец. — Почему ты так боишься воды? — Почему? У меня мама утонула в реке. — Прости… — в который раз слетает с ее губ. — Я не знала. Моя мама умерла при родах, я ее только на фотографии видела. Я потеряла ее. Теперь и вовсе забыла, как она выглядит. Отец просто сбежал от матери. — Тоже есть о чем погоревать. Мой отец чуть меня не утопил. Тогда и стал бояться панически. Ее рука, недавно гладившая мои волосы, внезапно замерла, а глаза странно сузились в ужасе: — Твой отец хотел тебя утопить? — Да. Я его ненавижу. — Он действительно хотел меня утопить, и поэтому у меня остались самые враждебные мысли об этом человеке. Бездушная тварь, калечащая своих отпрысков. Не угодил сынишка — вперед, утопи уродца. — Так просто, верно? Но я действительно спокоен. Это было восемь лет назад — не хочу вспоминать. — Мы много, оказывается, не знаем друг о друге… — протянула она, и тут же, вздохнув, наклонилась ко мне и поцеловала в лоб — нежно и красиво. Безмерно тепло от такого прикосновения. — Давай спать. — Спокойной ночи. — И тебе… Оз. *** — Будешь еще так делать?? — Нет! Нет! Клянусь! Нет! Не буду! Не стану! — Я тебя не слышу!! — Госпожа Алиса! Я не стану! Спина горела от вспышек неприятной боли. Алиса села ко мне на спину и тут же начала делать мне профилактику — ставить банки. Все бы хорошо, да только я уже выздоровел. Но для Алисы… я проболел еще несколько дней. Она так мило ухаживала за мной! Что я не мог сдержаться! — А я тебе еще верила! — она крепче стискивает колени, упирается ими мне в ребра, дыхание тут же становится скованным. — Пара синяков на спине тебе не помешает! – Нет-нет! Я понял, Алиса! Понял! Не надо! А-А-А! *** Я проснулся посреди ночи и тут же увидел перед собой спящее лицо Алисы. Она, опираясь о мою кровать, положила руки на ее краешек, и голова ее, водруженная на них, слегка покачивалась во сне. На лице застыло измученное выражение, она явно очень устала. Бедняжка. Мне было немного совестно — она так хлопочет надо мной и совсем не отдыхает. Только вознамерившись дотронуться до нее, я почувствовал, как со лба скатилась какая-то тряпка. Видимо, Алиса делала мне компресс. Мне никогда не делали компрессы. Неужели я настолько ничего не помню, что даже прозевал этот момент? Даже немного обидно. На стуле близ кровати, справа от того места, где она уснула, лежали лекарства и немного теплый чай — наверно, она заварила его недавно. Чай отдавал приятной ноткой бергамота и всяких смесей. Я почувствовал, как по лицу расплылась искренняя улыбка — она так ухаживает за мной, что не отходит от меня ни на шаг. Компресс, сделанный ею, шерстяное одеяло, которым я не был накрыт прежде, чай с травами — все это согревало не только нутро, но и медленно закрадывалась в самый уголок моей души. Прежде сомневающееся в своем выборе сердце забилось в разы быстрее — мне показалось, что я заново влюбился. А в груди лишь отзывались эти трепетные нотки. Все стало вдруг до банальности простым. Все это время трепет в сердце был не просто симпатией или внезапным порывом — я просто медленно, но верно влюблялся в Алису. «— Запомни то, что я тебе сейчас скажу, потому как больше ты этого не услышишь от меня: я очень благодарна тебе, и спасибо за то, что приютил и ухаживаешь, когда мне плохо…» «— Да-да, малыш. Вас, мужланов, легко засечь… Так что твоя извращенная фантазия меня не удивляет…» «Извращенец!» Слово за словом. Они всплывают в голове и никак меня не покинут. Возможно, оттого, что мне не хочется. Возможно, оттого, что я уже привык… привык к ней? Привык к ней и к этим мыслям? Мне все запутанней и сложней самостоятельно найти ответ. Хоть он у меня перед носом, мне сложно. Я как-то еле уловимо чувствую себя легче рядом с ней. Это явно не симпатия — это любовь, черт ее дери! — Оз? Как ты себя чувствуешь? — Лучше о себе подумай. — Я почувствовал, как мой голос отдает хрипотцой и почему-то слишком резок, так что сразу переменился: — Ты выглядишь не лучшим образом. Сейчас со мной все хорошо. Сама отдохни. — Ты час назад метался в бреду, у тебя была лихорадка. Я плотнее закутался в плед и, когда Алиса присела рядом со мной на кровать, не удержался от соблазна и просто лег ей на плечо, словно ища защиты. Сейчас я напоминал себе ребенка — хотелось, чтобы меня погладили, обняли, поцеловали. Как же этого не желать, когда рядом с тобой человек, которому симпатизируешь… в смысле, уже любишь. Она легонько вздрогнула, видимо, вовсе не ожидая от меня такого жеста, но потом погладила меня по голове. Мне вдруг стало так хорошо — только от маленького мимолетного касания. Алиса… Я сам не заметил, как сполз вниз и уже утыкался носом ей в живот, водрузив голову ей на колени. Она несколько раздраженно выдохнула, но так и не прогнала меня, лишь зарылась рукой мне в волосы. На минуту казалось, что между нами наконец-то воцарилось спокойствие. — Спать хочешь? — задал я вопрос, когда услышал, как она неспешно и тихонько зевает, потирая глаза. — Успею еще. Мне сейчас тебя на ноги поставить надо. Чертов Извращенец, ты совершенно не хочешь лечиться. — Я редко болею, но тяжело переношу все это. Завтра я уже буду на ногах. — У тебя противный организм! — фыркнула она, но умолкла, потому что я, внезапно навалившись на нее, укрыл ее одеялом и прижал к себе. — Оз? — Спи… я тоже посплю. — Дурак! Если я от тебя заражусь… — Да все нормально, — я уткнулся в подушку, по-прежнему прижимая к груди Алису. Несколько минут она неуверенно пыталась сопротивляться, но все свелось на нет. Она тоже заметно хотела спать. Я был рад этому. *** На следующий день я был здоров, и как только я начинал это осознавать, во мне бушевала буря негодования: Алиса больше не станет со мной такой мягкой, какой была из-за болезни. Возможно, это мой эгоизм, но последние два дня я просто жил в раю: завтраки в постель, любой каприз и бесконечная опека со стороны Алисы. Но стоило ей об этом узнать… — Лжец! Прохиндей! Я верила этому… этому… Сука! Я на тебя столько времени угробила, скотина! — Алиса… — страдая, я пытался как-нибудь ее утихомирить, но когда она сидит на твоей спине, упираясь в ребра ногами, это проблематично. — Остынь… — Заткнись! — она чиркнула спичкой, и тут же я почувствовал, как к спине прикасается то самое, чем пригрозила мне Алиса — банка. — Не надо! Я не хочу ходить пятнистым! От них потом спина болит! — Ну, ты ведь у нас такой больной был! Профилактика не помешает! — к спине прикоснулась вторая. — Будешь зато знать в следующий раз! — Я понял-понял. Я больше не буду! Честно! Алиса! — спина уже начинала реагировать. — Сними! Обещаю, больше не стану тебе врать! И обманывать! И что-то скрывать! Обещаю! Сними! Прошу тебя! Алиса… — День. — Чего «день»? — День ты ко мне не приближаешься… — она сняла со спины злосчастные банки и слезла сама. — А теперь иди и готовь обед. — Но я… — Никаких «но»! — ее голос рассекал воздух, словно хлыст, из-за чего я даже вздрогнул, пребывая в немом ступоре. — Я не умею готовить… — слабо пробурчал я, пытаясь хоть как-то воспротивиться. — Меня не колышет! Встал! Пошел! Приготовил! Потом будешь помогать мне весь дом убирать! *** Уборка заняла довольно внушительное время. Мы убирались до темноты, и пусть приготовленная мной вареная картошка (хотя я так и не понял, что я с ней сделал) более-менее утоляла голод, под вечер мы все равно просто валились с ног. Точнее, я валился с ног, а Алиса, просто потянувшись, устремилась на кухню, и вскоре оттуда стала слышаться возня, отзвуки готовки. «Как она еще с ног не валится?» — подумал я чуть ли не вслух, но вновь уткнулся в подушку, чувствуя, что вскоре усну. Глаза уже закрылись… — Извращенец! Иди есть! Чего? Так быстро? Или же… Сколько я проспал? Я ведь только-только в сон провалился. Черт! Я встал, прошел на кухню и увидел, как Алиса, стоявшая у плиты, что-то помешивает. На столике стояли свечи. Романтический ужин, что ли? — Электричества здесь нет. Придется есть так… — сказала она, не отвлекаясь, и разрушила все мои грезы в пух и прах. — А почему не в комнате? — У меня и так из-за тебя там грязно! — тут же насупилась Алиса. — Садись и ешь. Она отошла от плиты и наложила мне в тарелку спагетти и котлеты, которые отдавали приятным ароматом. М-м-м… Вкуснятина! Алиса… хорошая же из тебя жена выйдет. Может, даже моей женой будешь. Кто знает. — Ты все еще злишься? — А что, не видно? — она одарила меня грозным взглядом, из-за чего я почувствовал себя настолько беспомощным, что и не описать. — Сегодня ты спишь подальше от меня. Было ощущение, что мы — поссорившееся супруги, что жена, разозлившись на мужа, выгнала его из комнаты, заставив спать на диване — такая же ситуация. Я лишь немного усмехнулся и продолжил есть. Приготовленная Алисой еда оказалась вкусной, надо признать, что приготовлена она была с душой. Пусть девушка и злится — все равно видно, что она старается. Ох, Алиса… Как бы я хотел научиться готовить, как ты. Честно говоря, моя жизнь не была наполнена какой-то роскошью. Мне было все равно, что есть. Когда я жил у отца, я не чувствовал разницы между дорогими бифштексами и простой едой из школьной столовой. Вообще не видел разницы. Поэтому даже когда Шерон сказала мне, что шибко не умеет готовить, это не вызывало у меня такого уж маниакального негодования на тему: «Женщина должна готовить!». Мне хватило того, что она готовила суп, иногда что-нибудь тушеное. Но стоило мне распробовать всю прелесть вкуса того, что готовит Алиса, как я понял, что многое потерял. Я много раз замечал, как она, стоя у плиты, все время улыбается и что-то мычит, как я уже упоминал. Это выглядело так по-домашнему. Так душевно и приятно. И вправду складывалось ощущение, что я — ее муж, а она — моя хлопочущая жена. Я много раз в шутку представлял, каково бы нам было вместе. Я и она. Я — уже взрослый мужчина лет под сорок, с усами и бородой, совсем как мой дядя, а Алиса, кажется, даже не постарела, лишь несколько морщинок на лице и появилось, а сама она чуть подросла с возрастом. Со школы возвращается наша дочь, а следом сын. Сын как две капли воды похож на Алису, а характер мой, и наоборот у нашей девочки. Ох, мечты-мечты…. После ужина Алиса сразу отправилась стелить постель, а меня отправила топить печь. Собственно, скучнее занятия нет. Но я не хотел, чтобы Алиса на меня злилась, и безукоризненно выполнял все, что она мне говорила. Даже при уборке она старалась держаться от меня подальше — немного обидно. Я внезапно обжегся, тут же вздрогнул и, отняв руку, успел что-то уронить. С минуту я пытался унять противную боль в обожженном пальце, прежде чем все-таки решил выяснить, что уронил. — Если ты что-то разбил, тебе крышка! — Все нормально! — поспешно затараторил я, глядя на лежащий на полу предмет. Это была какая-то толстая тетрадка, и, открыв ее, я увидел ровный и аккуратный, чуть стремящийся кверху почерк. Он шел сплошь резкими движениями в каждом штрихе — видимо, слишком торопилась. — А ну отдай! — Алиса выхватила у меня из рук тетрадь. — Кто разрешал? — Это ты пишешь? — Да, я. Тебя что-то не устраивает? — ее глаза внимательно изучали меня, и я только помотал головой. — А что ты пишешь? — хитро прищурился я. — Ничего! — Судя по румянцу, роман… — я прищурился еще хитрее, видя, как ее щеки краснеют и как глаза сужаются в страхе. — Ничего подобного! — она покраснела сильнее, и, воспользовавшись ее замешательством, я вырвал у нее из рук таинственную тетрадь. — Отдай! Немедленно верни! Я уперся одной рукой ей в голову, а сам торопливо перелистывал страницы, останавливаясь на каких-то отрывках и коварно посмеиваясь. — «Он был статным и высоким. Его лучезарная улыбка заставляла ее сердце трепетать, а душа наполнялась теплом при одном лишь нежном взгляде в ее сторону. Никакого цинизма и эгоизма в этих прекрасных омутах». — Говорю же, отдай! — она снова сумела вернуть тетрадь себе, так как я затрясся в беззвучном смехе, даже слезы на глаза навернулись. — Прекрасных омутах… Ха-ха-ха! — я уже чуть ли не на полу валялся, настолько меня это рассмешило. — Да ты писатель! — Спасибо, а я не знала! — она покраснела пуще прежнего, но ее взгляд стал куда менее дружелюбным. Алиса раздраженно фыркнула и, не сказав ничего более, выгнала меня из комнаты — как я понял, она переодевалась. Мысли эти подтвердились тем, что, когда я открыл дверь, она уже лежала в кровати, в белой ночнушке, доходившей ей до пят. Я лишь усмехнулся и лег на свое место. Все еще злишься на меня. Ну ладно, я завтра извинюсь перед тобой. У нее под подушкой я увидел очертания той самой тетрадки, что она отобрала, и про себя ухмыльнулся, заверив себя, что обязательно возьму почитать. Спать я лег в приподнятом настроении. Но кто же мог знать, что эта тетрадка в один момент перевернет всю мою жизнь с ног на голову?