Тедасская мозаика

Когда она говорит: «Меня зовут Хоук», Фенрис думает, что это прозвище. Только потом он узнает, что это ее настоящая фамилия, а сейчас, все, что в его голове: «Она — маг. Опять. Снова». Хоук нельзя назвать красавицей. Она… Хоук. Ястребиный нос, карие глаза, неровно обрезанные каштановые волосы. Еще никогда фамилия не была так похожа на прозвище. Фенрис не может отвести взгляд от ее пальцев — они кажутся ему когтями хищной птицы, которая только и ждет подходящего момента, чтобы напасть, вцепиться, выпустить кровь. И он следит за ней, каждый раз, когда она зовет его, ежесекундно, без устали. «Маг. Маг. Маг» — стучит в его голове. «Хоук. Хоук. Хоук» — стучит его сердце. Он верит, что однажды на этих запястьях появятся уродливые рубцы, следы сделок с демонами — ведь каждый маг рано или поздно захочет стать сильнее. И он разглядывает ее запястья при каждой встрече так пристально, что это в конце концов замечают все. Шутить рискует только Варрик, но делает это так мастерски, что даже сам Фенрис улыбается. Нет, он не одержим. А вот она?.. Он не доверяет магам — а Хоук, конечно же, дружит с ними. Она часами говорит о чем-то с той глупой эльфийкой, и Фенрис может лишь гадать, о чем. О магии крови? О способах приручения демонов? Он старается подойти ближе, и эти разговоры стихают. Мерриль смотрит на него со странной, понимающей улыбкой на лице, и лириумные клейма горят огнем. Как она может его понимать?! Вместе с одержимым отступником Хоук помогает магам сбегать из Круга, и Фенрис участвует в этом — чтобы потом, когда-нибудь, напомнить ей, что это она, только она, виновна в том, как много магов крови оказалось на свободе. Хоук сидит в его голове, словно заноза, словно отравленный шип, и никак не достать. Он думает о ней утром и вечером, пока она пропадает на Глубинных Тропах, гадает: уже? Или еще нет? А сейчас? А теперь? Когда Хоук возвращается, он идет к ее дому в Нижнем городе — почти бежит. Просто ему нужно первым убедиться, что Хоук уже стала магом крови, убедиться и уйти… Хоук смотрит на него, в ее карих глазах слезы, ее голос похож на хриплый клекот: «Карвер… умер». Фенрис не знает, что сказать, не знает, что делать, и смотрит на ее запястья — тонкие, изящные… чистые. «Мне жаль» — говорит он ничего не значащие слова, просто потому что так принято. Но Хоук почему-то шагает к нему, прижимается лбом к плечу — и Фенрису хочется зарычать и отпрянуть, но вместе с этим — обнять и пригладить эти взъерошенные волосы, так похожие на перья. Он сбегает. В голове стучит: «Маг. Маг. Маг». Сердце бьется ровным: «Хоук. Хоук. Хоук». Когда он приходит к ней, чтобы поговорить, то вместо благодарности или извинений с языка рвутся обвинения. Она ведь маг, маг, маг! Она ведь станет такой же, как Адриана, как Данариус, как десятки других магистров в Тевинтере, так почему она все еще играет в эти игры, делает вид, что она не такая, как все прочие маги?! Почему лжет, что беспокоилась, почему, зачем?! Ее пальцы касаются лириумного клейма, и ненависть, та самая ненависть, которая всегда идет рядом с ним, вырывается наружу. Он прижимает Хоук к стене, где-то на грани сознания твердя себе, что сейчас, вот именно сейчас она проявит себя… Она его целует. И это лишает его разума. Он не помнит, как оказался в ее спальне, лишь когда спину обжигает прикосновение прохладных простыней, наваждение спадает — и из ведомого он становится ведущим. Прижимает ее к кровати, сжимает запястья одной рукой — и, не в силах противиться себе, ведет губами по нежной коже, убеждаясь, что там нет старых шрамов или свежих, едва залеченных порезов. Он зарывается пальцами в ее волосы-перья, всматривается в глаза, ища в них тень Тевинтера, но находит лишь ее саму. Она улыбается ему, а ее руки, словно крылья, отгоняют завесу забытья, на мгновение открывая ему… все, что было в его жизни, кем он был. Сердце грохочет: «Хоук! Хоук! Хоук!» Разум… разум молчит. Он сбегает. Ему хочется верить, что она не станет магом крови. Он приходит в Церковь и, не обращая внимания на взгляды проповедниц и паствы, смотрит на Андрасте. «Если ты действительно была, если ты и правда слышишь — пусть она не будет магом крови. Пожалуйста. Только она одна» Он больше не врет себе, что следит за Хоук только из-за магии крови. Она проросла в нем, засела глубже лириумных росписей, оплела сердце и разум так, что они в унисон бьются: «Хоук. Хоук. Хоук». Ястребы не певчие птицы, но ее хриплый голос слаще пения соловья, когда она говорит: «Я хочу быть с тобой». Она прикасается к нему, словно перышком, и Фенрис сдается. Больше незачем лгать себе и ей. Он думает: «Хоук». Он говорит: «Я твой»