Самая темная ночь

Ноябрь 1987 года. Штат Кентукки, округ Льюис Старенький «форд», чихая и кряхтя, переваливался по колдобинам со скоростью раненой черепахи. — Лучше бы я поехал верхом на самом папаше, — чертыхнулся Билли Чизворт, когда машина чихнула в очередной раз и заглохла — посреди проселочной дороги, в воде до половины колеса и на расстоянии десятка миль от ближайших заправок в любую сторону. Холодный ноябрьский дождь заливал покрытое сеткой трещин ветровое стекло, и на приборной доске в углу образовалась лужица. Выходить наружу — в стылый, промозглый, просто на редкость мерзкий ноябрь совершенно не хотелось. По серому небу, плотно обложенному облаками, с рваным криком неслись какие-то птицы. Мокрые деревья склонялись под резким ветром, дрожа голыми черными ветками, словно сломанными руками. Но застревать посреди дороги на ночь глядя Билли хотелось еще меньше. До дома оставалось всего пятнадцать миль. В прицепе лежали новые камеры для внедорожника — он, конечно, такой же старый, как папашин «форд», а все-таки проходимость у него получше, и если бы не паршивец мальчишка Расселов, подложивший ёжик на дорогу, никаких проблем не было бы. Кроме камер, в прицепе лежали подарки жене и дочерям — немногим меньше года назад Чизворты наконец стали родителями. Девочки, Лэсси и Люси, родились в холодную январскую ночь 1987 года, и для немолодых уже Билли и Кейлин стали просто подарком судьбы. Подбадривая себя мыслью о жарко натопленной комнате, кресле-качалке и глинтвейне, Билли с тяжелым вздохом распахнул дверцу и вышел под моросящий дождь. Папашин «форд» был таким же несговорчивым и упрямым, как его владелец — теперь, пока не пропихаешь его вперед ярдов на двадцать, ни за что не заведется. Вода лилась за шиворот, заливала лицо, сырость и холод разом пробрали до костей. Билли уперся плечом, толкая машину вперед, сапоги по щиколотку ушли в грязную воду — а нечего было пытаться сократить путь, ехал бы себе по шоссе… Фордик дернулся, и край прицепа больно стукнул по голени. Билли опустил взгляд и похолодел. Точно между колесами машины, прямо в луже, стояла синяя матерчатая люлька. Билли нагнулся, дрожащей рукой откинул клапан и вздрогнул. Прямо на него, молча и не мигая, смотрел младенец. *** Октябрь 1997 года, штат Кентукки, округ Льюис — Ханна! — голос доносился откуда-то со двора. Но девочка словно не слышала, как ее зовут по имени. Она сидела в дальнем углу пыльного чердака, между старым рассохшимся столом и прадедушкиным сундуком, который заволокли сюда в незапамятные времена. Спиной Ханна опиралась на старое вытертое сиденье, которое отодрала от стула. Единственная вещь, с которой она почти никогда не расставалась, была при ней — игрушечный заяц, когда-то светло-желтый, ныне пыльно-серый. Ханна уткнулась лбом в стекло мансардного окна — оно было приятно холодным. Села, притянув к груди колени, и натянула на них подол растянутого полосатого джемпера. Мама будет опять ругаться, что подол растянут, но что поделаешь, если у нее постоянно мерзнут руки и колени. Ханна обняла зайца, вцепившись в него, словно в спасательный круг. ─Ханна! Ты где, детка? Почему мама всегда так рано встает? Сегодня воскресенье, в школу не нужно, Лэсси и Люси встанут еще не скоро. Ну почему она не может побыть одна хотя бы немного? Ханна попыталась разглядеть в мутное окно, что происходит снаружи. Дом, который в ясную погоду отчетливо виднелся на соседнем холме, за лесом, сейчас полностью растворился в серой осенней мути и проливном дожде. Словно до него была не пара миль, а намного больше. Ханна долго смотрела в ту сторону, потом медленно стянула с ног промокшие кроссовки и носки. Носки машинально расправила и повесила на ножку сломанного стула. Посмотрела пустым взглядом на темно-серый плащ с бурыми потеками у ворота и на подоле. Почему плащ опять мокрый? И грязный? Ханна скомкала его и засунула в сундук. Надо будет потом дождаться, когда все уедут из дома, и постирать его. А если не получится, придется опять соврать, что потеряла. И мама опять вздохнет и огорчится от того, что рассеянная Ханна часто теряет вещи. Ханна и вправду рассеянная. Она часто не помнит, что делала накануне. У Ханны часто болит голова, холодеют ноги и руки, и ужасно сводит живот, и во рту появляется странный привкус — словно она металлическую ручку от двери час облизывала. Ханна не рассказывает об этом матери — та будет переживать. Ханна вообще очень мало разговаривает. Девочка вздохнула и уткнулась лицом в зайца, закрыв глаза. *** — Кейлин, нам нужно поговорить, — Билли Чизворт тяжело опустился на стул в жарко натопленной кухне. — Девочки еще спят? — Да, — ответила Кейлин, наливая ему кофе. — Я только что проверила. Семь утра, Билли, чего бы им не спать… Но Ханны в детской нет. — Ты нашла ее? — Билли шумно отхлебнул кофе и отставил чашку. — Нет. Наверное, она опять залезла на чердак. Пусть посидит там, Билли, ей нужно иногда побыть одной, когда на нее находит, — Кейлин спокойно смешивала тесто для воскресных оладьев. — Что случилось? Билли снова взял кружку с кофе и уткнулся в нее, не в силах подобрать слова. Кейлин любит найденыша, словно родную дочь — так же, как Лэсси и Люси. Это Кейлин десять лет назад вот в такой же промозглый и мерзкий день уговорила его подать документы на удочерение. Сам Билли наверное не рискнул бы. Восьмимесячная девочка, которую он нашел десять лет назад прямо посреди дороги под проливным дождем, оказалась здоровой, только немного истощенной. Практически здоровой, как сказал тогда педиатр, странно покачав головой. Билли и Кейлин тогда не обратили на это внимания. Поиски родителей ребенка ничего не дали — никто не заявлял о потере восьмимесячной девочки или о краже, она не подходила ни под одну ориентировку. Словно свалилась с неба. Чизворты взяли ее себе и воспитали с родными дочерьми. Девочка и росла, как они и вместе с ними. Она казалась нелюдимой и хмурой, поздно начала говорить — и в основном молчала, хотя обладала нормальной связной речью без дефектов и признаков слабоумия. Она была привязана к сестрам, заметно меньше — к матери и довольно холодна к отцу, хотя именно ему была обязана жизнью. В школе девочка неизменно получала отличные отметки, поражая учителей интеллектом, сообразительностью и физической силой. Но и там она предпочитала письменные ответы устным и во время уроков неизменно смотрела в окно, словно надеялась кого-то там увидеть. И везде таскала с собой зайца из светло-желтого искусственного меха. Она любила проводить время на чердаке — одна, отгородившись ото всех сундуком и рассохшейся столешницей. Билли, Кейлин и сестры знали, что она просто сидит там и смотрит в чердачное окошко, и привыкли не беспокоить ее в это время. В общем, Ханна — так назвали найденыша в честь дамы из опекунской службы, которая оформляла документы — конечно, была девочкой со странностями. Но то, что сегодня Билли услышал на заправке, не укладывалось у него в голове. Об этом нужно было поговорить с Кейлин, но он не решался. Кейлин любит Ханну. Так же, как Лэсси и Люси. Она ни за что не поверит. Ни за что. *** Октябрь 1997 года, штат Кентукки, округ Льюис. Полицейский участок Роджер Уотлинг, окружной шериф округа Льюис, устало оттолкнул от себя папку в зеленой пластиковой обложке. Сейчас хорошо бы кофе. Но за последние полгода он выдул его столько, что в его жилах, наверное, давно плещется эспрессо. Марта сказала, что в шевелюре появились седые пряди. Вообще рано седеть в сорок пять — дед, к примеру, лет до семидесяти щеголял темно-каштановой шевелюрой. Впрочем, дед вообще был тот еще бодрячок. А у него, у Роджера, уже и брюшко появилось от слишком спокойной жизни. Шериф задумчиво поправил портрет деда, висевший на стене. Подтянутый, со щеголеватыми усами шериф Морган Уотлинг-старший смотрел на него укоризненно. В темно-серых, как у внука, глазах читался упрек. То ли «Не майся дурью», то ли «Разберись и всыпь, кому следует». Если начать вспоминать, то все началось не в этом году. Еще года три назад сообщений, что где-то нашли задушенного щенка, тут перерезали горло кошке, там-то нашли павшую по непонятной причине овцу или ягненка стало заметно больше, чем обычно. Он и обратил на них внимание потому, что их стало больше. В основном все это происходило здесь, в окрестностях Вансберга — городишка на берегу Огайо, или на прилегающих фермах в пределах пятнадцати-двадцати миль. Объяснения этому не было. Поиски злобных подростковых группировок, которые по глупости и детской агрессии иногда могут такое вытворить, ничего не дали. Никаких сект он тоже не нашел, никаких следов, вообще ничего из того, что мог себе представить. Да и что искать? Ну сдохла овца у фермера. Вопрос философский, в конце концов, им всем туда дорога. Уотлинг вытянул ящик стола, достал сигарету и закурил. Марта опять будет выедать мозг на тему бросить, а вот как тут бросишь… В этом году находить кошек, собак, голубей и ягнят перестали. Сначала Уотлинг обрадовался — кончилось, может, съехал куда придурок, который так развлекался, даже подозреваемого придумал — Джейми Рассела, который в общем был всегда с приветом, и вот уехал искать лучшей жизни из Вансберга в соседний штат. Но время от времени он краем уха слышал, что животные все-таки продолжают пропадать. Если на кошек, плодившихся на фермах… как кошки, толком никто не обращал внимания, то собаки были позаметнее, а насчет овец фермеры уже возмущались — ибо кража овцы раз в год это был невиданный размах преступности по местным меркам. А уж две овцы в год, да еще с каждой фермы… А три дня назад Монти Хэвлок — да-да, тот самый Монти, который круглый год ходит в зимнем пуховике, словно живет не в Кентукки, а на Аляске, у которого вечно не застегнуты как положено штаны и вообще не все дома, прибежал в участок с глазами на затылке. Поскольку это был Монти, Уотлинг чуть его не послал, но Монти прорвался сквозь секретаршу, миссис Боунс (а эта мадам в летах была настолько сурова и непрошибаема, что птицы на лету останавливались, не то что всякие там Монти), упал на табуретку и возбужденно забормотал: — Сэр, я такое нашел! Я такое нашел, вы обязательно должны это увидеть! — Что ты там нашел, Монти? Дохлую стрекозу? Раздавленную тыкву? Иди домой, пусть мамаша тебя послушает, — Уотлингу в тот день особенно делать было нечего, но Марта просила заехать на ферму Чизворта, купить тыквы к Хэллоуину — тыквы Чизвортов были самые здоровые, а Джесси собралась соорудить для школы что-то фееричное. — Нет, сэр! — Монти был возбужден больше обычного, и в его глазах Уотлинг заметил даже что-то вроде проблесков интеллекта. — Не тыкву! Я нашел Мистера Фунта, и серую Чолли, и ягненка Сэссили Райтинг, и еще… — Где ты нашел? — осторожно спросил Уотлинг. Может, это Монти их и …того, а теперь решил так вот стать знаменитым? Все может быть… Чем черт не шутит, лучше разобраться. — В лесу, — закивал Монти. — Я вам покажу, сэр!— Что ты делал в лесу, Монти? Холод, дождь, что ты там забыл? Октябрь на дворе! — А я не мерзну, сэр, видите, у меня какая куртка! Мне мама купила! И ботинки смотрите какие! Монти задрал ногу и штанину когда-то синих джинсов, демонстрируя облепленные грязью здоровенные ботинки. Уотлинг поморщился, заметив, что частью грязи Монти щедро поделился с полом в кабинете. — Я просто хожу по лесу, сэр, часто, мне там нравится, я деревья слушаю, и вот я шел, и увидел там… — Пошли уже, — Уотлинг поднялся и сдернул с крючка куртку. — Показывай. Дождь, казалось, не столько моросил, сколько просто висел в воздухе. Леса, окружавшие городишко, побурели, сменив яркую рыже-зеленую листву на что-то мокрое и унылое. Серое небо низко легло над городом. Дорога была пустынна. В машине Монти трещал не затыкаясь, а Уотлинг с каждой минутой становился мрачнее. Весь путь не занял и пятнадцати минут. Они проехали по шоссе номер 9, миновали Клаксберг, потом оставили позади супермаркет и тут Монти махнул рукой в сторону леса: — Вон там. В лесу оказалось так же холодно, сыро и промозгло, как в городе, только под ногами был не цивилизованный асфальт, а бурелом и влажная, жирная земля, размазывающаяся под ботинками в кашу. Они углубились почти на милю на северо-восток, Монти бодро топал впереди, с треском ломая ботинками мелкие ветки, и шериф уже с мрачным наслаждением думал, какую головомойку он устроит этому раздолбаю, когда они ничего не найдут. Но тут он едва не ткнулся носом в засаленную куртку Монти, потому что тот резко остановился. — Вот, шериф. Я же говорил! Уотлинг отодвинул Монти в сторону, опустился коленями прямо в мокрую прелую листву, взял какую-то палку и разворошил то, что в первое мгновение показалось ему кучей мусора. Потом он ахнул и стребовал с Монти обещание молчать рыбой, пока он, шериф, не разберется, что происходит. Правда, надежды на то, что Монти сдержит обещание, не было никакой. Но выбора у шерифа Роджера Уотлинга тоже не было. На следующий день они с помощником, Джонни Дугласом, приехали туда снова, разобрали весь этот склад трупов и составили опись. По-хорошему, нужно было бы вызвать судебного эксперта, но Роджер Уотлинг понимал, что его поднимут насмех — ну куры, ну ягнята, кошки, собаки, голуби… Не люди же. Но ему все это очень не нравилось. Он насчитал почти две дюжины трупов на разной стадии разложения, включая те, что были уже почти полностью скелетированы. Джонни, недавно поступивший на службу, еще не забыл то, чему его учили в Академии, и с видом знатока (после того, как поблевал за кустами — ароматы над кучей стояли теперь те еще) сообщил, что по крайней мере те трупы, что наиболее свежие, умерли от обескровливания. И даже нашел дырки в области крупных сосудов. Бурые потеки на шерсти и перьях, возможно, подтверждали его слова. С помощью Джонни Уотлинг перевез все трупы в полицейский участок и поместил в морг, а места там подразумевалось максимум на два человеческих тела, так что ему пришлось поломать голову, как все утолкать. Два дня он сидел и думал, что теперь делать, миссис Боунс таскала ему кофе и, поджав тонкие губы, неодобрительно качала головой. Марта напоминала про тыквы, названивая по пять раз на дню — она искренне не понимала, что могло случиться в округе, в котором самым громким преступлением до сих пор считался угон газонокосилки лет тридцать назад. Про зоопарк из трупов Роджер ей не объяснял, понятное дело. Он даже не представлял, чего ему ждать, когда информация выйдет наружу — люди запаникуют или просто поднимут его насмех? Старик Джефферсон, окружной шериф Франкфурта, точно покрутит пальцем у виска. Ну еще бы, он-то важная птица. Хотя… всем известны азы психологии. Человек, практикующий убийства кошек и собак, однажды может переключиться на особей своего вида. Лучше выглядеть перестраховщиком, чем идиотом. Уотлинг пододвинул к себе коробку с мелочами, собранными в лесу возле ямы. Их было немного — обрывок собачьего ошейника, какая-то пряжка, тонкая веревочка с полуистлевшими лоскутами и кожаной биркой, маленькое стальное кольцо — судя по всему, с голубиной лапы, кусок какой-то серой тряпки, заколка вроде тех, какими подкалывают болонкам шерсть на лбу и прочее в том же духе. Монти еще этот… Ходил по лесу, слушал деревья. Ну-ну. С головой у него с детства не все в порядке. Пару раз, когда был еще подростком, был застукан возле девочек лет десяти-двенадцати, которым делал разные предложения. Ничем не закончилось — его папаша вломил ему так, что Монти отлеживался двое суток, зато к девчонкам больше не подходил. Уотлинг вспомнил об этом, и ему стало нехорошо. Кто знает… Он снова уставился на заколку для болонки. Джефферсон смеялся бы до икоты. Или не смеялся? Уотлинг хорошо помнил его рассказы, а поговорить Джефферсон любил и по сей день любит. Уотлинг махнул рукой, снял телефонную трубку и набрал номер. *** 31 октября 1997 года, пятница, окружное шоссе номер 64. — Нет, нет и нет. Одной поездки на семинар мне хватило выше крыши, — раздраженно ответил Малдер. — Это еще хорошо, что мы на этот семинар не попали… О, то есть, сэр, я хотел сказать, что того семинара вполне достаточно и он в должной мере повысил наши навыки коммуникации. И я даже сделал пирамиду из…гхм… подручных средств. Да, именно. И в отчете тоже напишем. Да. Собственно, уже написали. Да, сэр. Да, мы уже пару часов как в Кентукки. Вас не было, сэр, а дело неотложное. Разумеется, я оформил все, как положено… Почти. Я понимаю и обещаю исправиться. Ну вы можете хотя бы сделать вид, что верите мне, сэр. Непременно. Он выключил телефон, облегченно выдохнул и посмотрел на Скалли, тщетно пытающуюся скрыть улыбку. — Скиннер снова хотел отправить нас повышать профессиональный уровень? — Скалли покосилась на телефон. — Угу, ему мало, — Малдер захлопнул папку с копией отчета. — Мы же не привезли справку со штампом. А у нас и без того дел полно. Округ Льюис ждет нас. Мы должны свернуть с окружного шоссе номер 64 на дорогу номер 377. Чтоб я знал, где это, — Малдер развернул на коленях карту. Скалли не отрывала взгляда от дороги. — Здесь всегда так пустынно? — спросила она. — От Лексингтона нам попалось от силы десяток машин. Шоссе и впрямь выглядело вымершим. По обеим сторонам дороги тянулись холмы, местами покрытые лесом. Серое небо сливалось на горизонте с лентой шоссе в единое целое благодаря моросящему дождю. — Всех смыло, — буркнул Малдер, оглядываясь по сторонам и пытаясь сообразить, где именно должна начаться дорога под номером 377. — Главное, чтобы не смыло нас. Благодаря ночевке в лесу на прошлой неделе я теперь точно знаю, где у меня поясница, — недовольно сказала Скалли. — Черт, я ведь собирался взять спальный мешок, — пробормотал Малдер себе под нос, а вслух добавил: — Благодаря этой ночевке я тоже теперь знаю это совершенно точно. — Что? — переспросила Скалли. — Я совершенно точно знаю, что ты пропустила поворот, — Малдер сложил карту пополам, не став уточнять про поясницу. — Не говори ерунду, до поворота еще миль пять. И потом еще миль тридцать… Или сорок до Вансберга. Когда Скиннер узнает, зачем именно мы сюда рванули, он заставит нас оплачивать перелет до Лексингтона, аренду машины и прочие расходы из собственного кармана. Твой счет готов к этому или у тебя есть аргументы? — Я лучше подготовлю аргументы, — Малдер открыл блокнот. — Тренироваться буду на тебе. — Я все твои аргументы уже слышала, — Скалли дернула плечом. — Малдер, я давно потеряла счет сообщениям об обескровленных кошках и дохлых собаках. До сих пор ты не особенно интересовался такими делами. В большинстве случаев информация исходит от слишком бдительных старых леди, беспокоящихся о нравах современной молодежи. Почему именно это? Почему Вансберг? — Я мог бы соврать, что интуиция, — Малдер в который раз перечитывал свои записи. — Но и шериф Уотлинг, и я беспокоимся об одном и том же. Слишком много, Скалли. Слишком много собачьих трупов. Шериф боится, что этот некто примется за людей. — А ты? — спросила Скалли, оглянувшись. — А ты чего боишься? — Я не совсем уверен, является ли наш фигурант человеком. По крайней мере, в полном смысле этого слова. — О Малдер, перестань. Это край добропорядочных фермеров, которые производят сельхозпродукцию и табак. Здесь не бывает маньяков, а самое громкое преступление за последние тридцать лет… — Угон газонокосилки, я знаю. Я тоже заглянул в справочник, — Малдер задумчиво смотрел вперед, на мокрое от дождя шоссе. — Может, все-таки пустишь меня за руль? Мое плечо почти прошло, а ты… — Не начинай, пожалуйста, — поморщилась Скалли. — Почти не считается. Вон поворот направо. Малдер умолк. Ощущение, что все намного хуже, чем склад задушенных котят, охватывало его все сильнее. *** Монти Хэвлок подгреб побольше палой листвы, веток и расстелил сверху старую непромокаемую отцовскую куртку. Проверил, не видно ли его от разворошенной кучи, и решил, что вполне нормально — место он выбрал далеко, в гуще кустов, ярдах в пятнадцати от склада. Канун Хэллоуина! Монти поежился. Это непременно случится. Может, сегодня, может завтра. И вот тогда шериф точно узнает… Они все узнают. Монти вынул из внутреннего кармана промаслившийся пакет с гамбургером и запустил в него зубы. Потом вытер об куртку жирные пальцы, уселся поудобнее и стал ждать. … Когда он услышал шорох опавшей листвы, уже вечерело. Монти выглянул из-за дерева — осторожно, чтобы его не увидели. Потом встал, и шумно отряхнувшись, подошел ближе. Остановился в паре футов от фигуры, склонившейся над ямой, полузасыпанной палой листвой. — А, это ты. Что ты тут делаешь? — спросил он с усмешкой. — У тебя тоже кто-то пропал? Белая такая кошка. Твоя? Не думал я, что все так быстро узнают. Ты чего молчишь? Щас сюда полгорода сбегется, не мог шериф промолчать…Он наверняка и ФБР вызвал — сюда, наверное, сам начальник приедет. А я поймаю преступника. Иди отсюда. Давай. Ты чего молчишь-то? Монти отступил на шаг. — Эй! Не надо на меня так смотреть! — Монти сделал еще один шаг назад. Да ну, не может этого быть. Листва зашуршала снова под медленными, осторожными шагами, а у Монти ноги словно в землю вросли. — Уйди! — крикнул Монти и бросился бежать по направлению к дороге, но лес словно ополчился против него. Ветки цеплялись за одежду, ботинки оскальзывались на мокрой листве, корни бросались под ноги. Не пробежав и десятка ярдов, Монти со всего размаху полетел носом вниз, споткнувшись, и заорал от боли в щиколотке. Кровь из разбитого носа хлынула на лицо, на куртку, на руки. Он попробовал встать, но идти не смог. Шаги приближались. Тихо шуршали листья. Начал накрапывать дождь. Монти вздрогнул и попытался ползти на коленях, но не смог преодолеть и пары ярдов, когда почувствовал, что твердая сильная рука схватила его за воротник. Монти закрыл глаза. Больше он ничего никогда не видел. И никто и никогда больше не видел Монти Хэвлока живым.