Самая темная ночь

Темно-синий «форд» неторопливо ехал по улицам Вансберга. В наступающих сумерках город выглядел очень красиво — тут и там в окна выглядывали рожицы, вырезанные в тыквах, с воткнутыми внутрь свечами, в палисадниках висели оранжевые фонари. По улицам бегали дети, ряженые в зомби, привидения и ведьм, размахивая метлами и простынями с нарисованными на них страшными рожами, хохоча во всю глотку и требуя с прохожих конфеты в качестве откупа. Они прыгали через лужи, расплескивая темную воду, и пели какие-то не по-ведьмински веселые песни. — Сэр, если вы не откупитесь, мы вас съедим! — крикнул какой-то мальчишка лет одиннадцати. На его черный джемпер были нашиты белые бумажные кости, изображающие скелет. — Дорогой скелет, у меня не осталось ни одной конфеты. Кроме того, я вооружен и очень опасен, — Малдер показал скелету на кобуру, и тот, восхищенно воскликнув «Вау! Томми, смотри, какая у него пушка!» — помчался за своим приятелем, завернутым в бывшую белую простыню. — Время страшных сказочек, — хмыкнул Малдер. — Того и гляди, по небу полетят ведьмы. Поверни налево. Поворот направо через пятьдесят метров. Основные радости, надо полагать, будут вечером. Это мы удачно приехали. Машина остановилась возле полицейского участка. Уотлинг вышел их встречать. — Агент Малдер, агент Скалли… очень рад вас видеть. Пойдемте внутрь, иначе вы совсем промокнете, — шериф гостеприимно распахнул двери. — Кофе? Может быть, что-то еще? — Спасибо, кофе был бы кстати, — Скалли кивнула. — У вас очень сыро. И нежарко. — Эта осень слишком промозгла. Впрочем, как всегда. У нас тут и месяцами может поливать, — шериф выглядел несколько смущенным. — Я… хотел сразу к делу. Агент Малдер, я надеюсь, что вы не пострадаете от того, что сорвались сюда из-за такой ерунды. Я уже успел пять раз пожалеть, что развел панику и сдернул вас с места. — Да нет, ничего. В ваших высказываниях определенно был смысл. В любом случае, лучше наводнение в Кентукки, чем второй семинар по коммуникации. — Что? — не понял шериф. — Что-нибудь еще успело случиться? — спросила Скалли. — Помимо того, о чем вы уже рассказали. — Нет, — Уотлинг сам принес агентам кофе. — Дело в том, что я вызвал вас под свою ответственность. Шериф Джефферсон сначала высмеял меня, а потом буркнул, что чутью нельзя не доверять. Правда, если все закончится подростковыми шалостями, боюсь, меня ждет хорошая взбучка. Честно сказать, я был бы рад этому. Агент Скалли, — он подал ей чашку. — Я задокументировал все, что смог, сделал фотографии всего, что нашел, вот они. Штатного фотографа у нас нет, так что снимки не слишком профессиональны, но вся необходимая информация на них есть. Пока агенты согревались, агент Уотлинг рассказал о своих подозрениях насчет Монти Хэвлока. — Он… понимаете, лет пять назад его поймали, когда он пытался трогать девочек. Лет десяти. Одну чуть не увел в лес. Нет, ничего серьезного он не делал, но у него с детства с головой не все хорошо. Он как ребенок. Ему просто было интересно. Тогда еще был жив его папаша, и одной папашиной взбучки ему хватило. Но… Я не эксперт, агент Малдер, но я испугался. Агент Скалли, тела животных я вывез, если вас это заинтересует, они в морге. Можно утром посмотреть будет. — Нет уж, я посмотрю сегодня, — ответила Скалли. — Чем быстрее разберемся, тем лучше. — Где мы можем найти этого вашего Монти? — спросил Малдер. — Я его сам вам найду и притащу. Оснований задерживать его у меня в общем пока никаких нет. Ну, притащу, как свидетеля, — вздохнул Уотлинг. — Я покажу вам отель. Он у нас всего один, но места есть всегда. — Я в морг, — сказала Скалли, отставив пустую чашку. Малдер кивнул. *** Ты закрываешь глаза, и засыпаешь. Потом ты просыпаешься — но это уже вовсе не ты. Ты помнишь, что вчера все было по-другому, но как — вспомнить не можешь. Ты остаешься в прежнем теле — те же руки, те же ноги, пальцы, уши, то же лицо — его можно ощупать, и ты помнишь, что оно действительно твое. Но внутри ничего нет. Ничего. Ты словно выворачиваешься наружу — всеми внутренностями, мозгом, всем, что у тебя есть. Души нет. Она где-то потерялась. Когда выворачиваешься, душа выворачивается тоже. Но ее не вернешь. Она улетает. А внутри остается серая, мокрая, склизкая пустыня. Три года назад… или триста. А может, три месяца… Стало не так пусто. Какие-то голоса, странные, знакомые, звали куда-то и что-то говорили. Но слова разобрать было невозможно. Пробуждение началось тогда. Может, оно и раньше началось. Но обратно уже не вернуться. Никогда. Очень пусто внутри. Пустоту нужно заполнить. Очень хочется есть, очень сильно. Мелочи не хватает. Но даже не в этом дело. У него оказался совсем другой вкус. Если делать это чаще, то может быть, их души превратятся в мою. Сейчас наступит ночь. Самая темная ночь. Самая лучшая ночь на свете. *** — Сегодня самая темная ночь в году, шериф, — задумчиво произнес Малдер. Они только что подъехали к небольшому двухэтажному зданию отеля. Архитектура Вансберга вообще отличалась завидным разнообразием. Островерхие крыши отеля упирались в сумеречное чернильное небо, темно-зеленые стены почти утонули в вечерней темноте, но в больших окнах с частым белым переплетом горел теплый, желто-оранжевый, словно спелая тыква, свет. — Это точно, — шериф Уотлинг подхватил сумку Скалли. — У нас тоже так говорят. Хотя по-настоящему самая темная только через три недели. Я помогу донести… У нас всегда есть свободные номера, хоть это и единственный отель в городе. Привет, Лео. Это агент Малдер. И с ним еще будет агент Скалли. — Два номера, пожалуйста, — Малдер протянул карточку Бюро и огляделся. Отель казался очень чистым и очень пустым. Малдер прислушался, но не услышал ни шагов, ни голосов, ни звуков работающего телевизора. Тишина. Лицо хозяина отеля радостью не сияло. Лео Шиман был очень худым и изогнутым во всех возможных плоскостях. На его длинном остром носу каким-то чудом удерживалось старомодное пенсне и, судя по возрасту, Шиман вполне мог застать живьем первых колонистов Америки. Кожа на его лице и руках была такой тонкой и сморщенной, что казалась сделанной из жеваной папиросной бумаги. Клетчатый вытертый жилет свободно болтался на острых плечах, как на вешалке, и по длительности ношения мог вполне претендовать на место в книге рекордов Гиннеса. — Шериф, у нас очень спокойный городок, — Шиман повернулся к Уотлингу всем корпусом, словно позвонки у него срослись в единое целое. Малдеру послышался скрип, словно кто-то медленно открывал дверь, висящую на заржавленных петлях. Содрогнувшись, Малдер оглянулся и увидел, что окно приоткрыто, и одна из старых ставен медленно раскачивается из стороны в сторону под сквозняком, а фонарь с оранжевым стеклом, стоящий на подоконнике, то и дело гаснет. — Чрезвычайно, чрезвычайно спокойный городок. Вы еще молоды, шериф, и не понимаете. Никто не любит чужаков, сэр. Нам не нужны чужаки, — Шиман опять повернулся всем корпусом и уставился на Малдера сверху вниз. Голос Шимана, казалось, доносился из соседней комнаты. Он еще несколько раз пробормотал себе под нос слово «чужаки», будто надеялся, что наглый агент ФБР растворится в воздухе. Но Малдер продолжал оставаться образцом материальности. — Лео, давай без лирических отступлений, — спокойно сказал Уотлинг. Агенты приехали в качестве консультантов. Они не собираются ни во что вмешиваться. И ты не вмешивайся. Надеюсь, ты понял, о чем я говорю. Шиман медленно моргнул — видимо, у него это означало кивок. Не глядя, протянул руку и с сухим стуком положил на стол два ключа с деревянными бирками. — Самые лучшие номера, сэр, — сказал он, не меняя позы и интонации. — Самые лучшие. Прекрасные номера. — Он у вас хорошо сохранился, — заметил Малдер, когда они вместе с шерифом шли по коридору. — Сколько ему лет? — Вроде бы около восьмидесяти, если честно, агент Малдер, я точно не помню, — Уотлинг вынул из кармана зазвонивший мобильник. — Да, Джонни. Ты не можешь его найти? Странно. А что говорит мамаша? Посмотри в лавке Давенпорта. Да. И поспрашивай молодежь. Только аккуратно, черт возьми, не разводи панику. — Свидетель пропал? — спросил Малдер. — Надеюсь, что свидетель, — хмуро отозвался шериф. — Но пока что он у меня еще и в подозреваемых. Агент Малдер… Можно, я спрошу вас…об одной вещи? Малдер кивнул. — Почему вы не послали меня лесом и приехали? Это ведь не ваш профиль. Кошки, голуби… Малдер слегка замялся. — Если совсем честно, то мне не хотелось ехать на идиотский семинар по коммуникации. Один раз Мироздание позволило мне увильнуть, но вряд ли устроило бы то же самое во второй. Но это вторая причина, шериф. Первая — я разделяю ваши опасения. — Я очень надеялся, что вы меня не станете высмеивать. Боюсь, начальство из Франкфурта и мэр города не будут слишком рады моей инициативе, но в конце концов, это не так уж важно. — Дождемся агента Скалли, прежде чем делать выводы, — кивнул Малдер и умолк — телефон шерифа зазвонил снова. — Да. Да, заяц. Джесси, я на работе. Не знаю. Возможно, не буду вообще. Я же привез тебе тыкву! Попроси Клауда. Вместе донесете до школы. Что? Джесси, право, мне сейчас не до того. Хорошо. Мама разрешила? Где вы будете? В доме Хартлингов? Джесси, это далеко. Ну… ну хорошо, хорошо. Я люблю тебя. Все, не отвлекай меня. — Ваша дочь? — спросил Малдер. Уотлинг кивнул. — Собираются праздновать Хэллоуин шумной толпой. Игры, гадания. После школы собираются с подружками в доме Хартлингов, с их дочкой они в одном классе. Агент Малдер, я, пожалуй, поеду. Я разыщу Монти и привезу сюда, вы будете здесь? — Да, я буду ждать агента Скалли, — ответил Малдер. *** — Ханна, ты идешь с нами? — Люси рылась в комоде, разыскивая черный парик, который валялся там с прошлого Рождества. — Шейла нас всех троих приглашала. Пойдем! Ты все время ходишь одна, вот тебе и скучно. Ханна молча сидела на своей кровати, поджав босые ноги. — Люси, куда ты дела мою ведьминскую шляпу? — недовольно проворчала Лэсси, пытаясь пристроить на свои светлые волосы ободок с рожками. — Ты обещала вернуть! — Не трогала я твою шляпу, честно, — Люси нагнулась и выдвинула нижний ящик комода. — Посмотри под джинсами в дальнем углу. Ханна наблюдала за сестрами. Они все втроем жили в одной комнате — с самого раннего детства. У них были общие игрушки, общие книжки и общее детство — одно на троих. Лэсси и Люси были похожи друг на друга, как две капли воды — худенькие, светленькие, сероглазые, веселые и общительные. Ханна казалась рядом с ними гадким утенком: немного нескладная, с темно-русыми волосами, слегка торчащими ушами и взглядом, всегда направленным мимо собеседника. Ханна почти не общалась с кем-то еще, кроме сестер, хотя Лэсси и Люси постоянно пытались вытащить ее с собой на школьные праздники, в компанию девочек из школы, на прогулки, но Ханна предпочитала оставаться дома. Здесь, на втором этаже, в маленькой детской с рисунками на стенах, вытертой светлой мебелью и дощатым полом, покрытым полосатым зеленым ковриком, ей было намного спокойнее. Она читала, лежа на коврике, и ждала, когда вернутся сестры. Если ей становилось совсем одиноко, она уходила на чердак. — Ну пойдем с нами! — уговаривала сестру Лэсси. — Послушай, будет очень весело, правда. Шейла говорила, будем играть в «Львиный зев», и в фанты, и вызывать «Кровавую Мэри», и… — Я правда не хочу, — Ханна поежилась и засунула холодные ступни под подушку. — Ты боишься? Ну чего ты боишься, скажи? — Лэсси села на кровать Ханны и взяла ее руки в свои. — Его туда никто не пустит. Там же будут отец Шейлы и брат, так что если он появится, Майкл сразу набьет ему морду, ты же знаешь. Пойдем! Хочешь, возьми мои бусы из тыковок. Которые из папье-маше. Хочешь? И шляпу тоже. — А ты? — спросила Ханна. — А я… У меня где-то еще были игрушечные клыки, и маска. Буду вампиром, — засмеялась Лэсси. — Ты не похожа на вампира, — тихо сказала Ханна. Ей вдруг стало очень холодно и она задрожала. — Ты чего? — спросила Лэсси. — Я… Я немного замерзла. — Так ты идешь? — Люси обняла сестру за плечи и положила ей на колени бусы из маленьких оранжевых тыковок. — Да, — Ханна кивнула. — Все будет нормально. Представляешь, Томми Рендал и Сэсил сказали, что в город приехали агенты ФБР! Настоящие! — возбужденно воскликнула Люси. — Наверняка из-за этого. Или из-за тех кошек и собак. Может, все-таки найдут нашу Снежинку. Томми сказал, у него такая пушка, что слона свалить можно. Так что ничего не случится! Да что с тобой? — Все нормально, — ответила Ханна, отвернувшись к окну. — Я обязательно приду. Только чуть позже. Идите, я догоню вас. — Вот и здорово, — Лэсси кивнула. — Я ужасно рада! *** Малдер в своем номере задумчиво листал блокнот, в котором делал записи, перебирал фотографии, отданные шерифом, и чувствовал, как в мозг все сильнее вгрызается червячок беспокойства. Разложив снимки тел животных на кровати, Малдер пытался понять, что именно не нравится червячку. Жестокое обращение с животными — то, из которого потом нередко вырастают маньяки — обычно все-таки выглядит несколько иначе. Крайне редко в таких случаях на теле жертвы остается две аккуратных дырочки, таких маленьких и ровных, словно их проделали инструментом. Больше никаких следов издевательств — никто не отрезал кошкам хвостов и лап, не выкалывал глаз и не производил тому подобных отвратительных издевательств. Все чисто и аккуратно. Малдер поежился. Возможно, от того, что в номере к ночи стало заметно прохладнее. Сев в кресло, он придвинул к себе кучку фотографий предметов, найденных в той же яме. Одна из них привлекла его внимание. Это был снимок странной металлической трубки — коротенькой и узкой, похожей на корпус металлической авторучки с перышком. Пожалуй, именно она могла использоваться для выпускания крови. Если это и маньяк, то очень странный… Малдер откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза, пытаясь представить, кому и зачем может быть нужно выпускать кровь из домашних любимцев. …Услышав стук в дверь, Малдер вздрогнул и поднялся. Кажется, он придремал в кресле — за окнами совсем стемнело, и по подоконнику барабанили капли. Ветер шумел в деревьях, где-то стучал ставень — уныло и монотонно, словно метроном. — Наконец-то, — сказал Малдер, открывая дверь и впуская Скалли. — Я уж думал, ты ушла праздновать Хэллоуин. Какие новости? — Ты издеваешься? — спросила Скалли. По ее лицу и волосам стекала вода, куртка была совсем мокрой. — Новости странные, но о них чуть позже. И это я должна сказать «наконец-то», я стучу в дверь уже десять минут. Ты заснул, что ли? Там опять дождь, между прочим. — Задремал. Я догадался, что ты придешь голодной, и заказал пиццу, — Малдер помог ей снять куртку и провел ладонями по ее плечам. — Мне кажется, или ты промокла почти насквозь? — О да, сразу видно опытного профайлера, — хмыкнула Скалли. — Особенно если говорить о пицце. Жаль, что ты не догадался съездить за мной. Где мои вещи? И моя пицца? Скалли огляделась и увидела на столике вскрытую упаковку, в которой одиноко дожидался последний кусочек в одну шестую круга. — И это все, что мне досталось? — спросила она. — Впрочем, тут хотя бы что-то осталось, во время прошлого подобного выезда ты съел все. — И этим спас твое здоровье, — Малдер содрогнулся, вспомнив пиццу, приправленную хлоралгидратом. — И не получил ни слова благодарности в ответ! — Нам есть что обсудить, так что я пойду переоденусь, — Скалли зябко повела плечами. — Мой джемпер действительно вымок, а тут прохладно. Еще немного, и моя шея будет двигаться так же, как шея любезного мистера Шимана, то есть никак. Скалли подошла взглянуть на разложенные фотографии. — Мне кажется, мы с тобой мыслим в одном и том же направлении, — сказала она, задумчиво глядя на снимки. Она услышала, как Малдер подошел и встал рядом, и его теплые ладони снова легли на ее плечи: — Мне кажется, нам стоит это обсудить незамедлительно… и тебе совсем не обязательно уходить, чтобы переодеться. Я одолжу тебе джемпер и даже отвернусь в другую сторону. Скалли почувствовала на шее его теплое дыхание. — Ты совсем замерзла, — негромко сказал Малдер, почти касаясь губами ее затылка. — Кстати, я не смог включить отопление в наших номерах. Калорифер не работает — котел в подвале отключен. И любезный господин Шиман пробурчал в ответ что-то настолько невразумительное, что кажется, нам придется обойтись без него. Здесь нет вина и сыра, это упущение с моей стороны, но здесь есть еще целый один кусок замечательной холодной пиццы. — Малдер, — Скалли смутилась. Разум настаивал, что необходимо освободиться от объятий и уйти переодеваться к себе, но… Она чувствовала, как ладони Малдера медленно двигаются по ее плечам, по шее, от затылка к ключицам, и думала, что в ее номере, конечно, стоит ее сумка и в ней — запасной джемпер, но… там нет Малдера. — Я достану джемпер, — сказал Малдер, отступая назад. — И принесу кофе. *** Через четверть часа Скалли сидела в кресле, поджав под себя босые ступни и укрыв колени пледом. На ней был полосатый джемпер Малдера, доходивший ей почти до колен — рукава пришлось завернуть. Ее джинсы и джемпер висели на стуле, недалеко от электрического обогревателя, который Малдер все-таки вытребовал у Шимана. Когда Малдер вернулся с кухни, Скалли рассматривала фотографии. — На выбор — кофе, горячий шоколад? — спросил Малдер, ставя поднос на столик. — Какой сервис, — хмыкнула Скалли. — Хорошо. Давай шоколад. Малдер протянул ей чашку и сел на пол, привалившись боком к креслу. — Мне кажется, или мы уже полчаса думаем об одном и том же, но не знаем, как сформулировать? И ходим вокруг да около? — спросил Малдер, взяв одну из фотографий, на которой четко можно было разглядеть две круглые дырочки на коже животного. — Возможно, — Скалли кивнула. — Причем у меня данных больше чем у тебя, на целых два пункта. Первое. Я совершенно точно видела уже дырки. Сначала я не могла вспомнить, где, но потом вспомнила. — Четыре года назад. Только дырочки были не у животных, а у людей, — согласился Малдер. Привалившись к креслу, он оперся плечом о колени Скалли. Она не отодвинулась, и теперь голова Малдера почти лежала у нее на коленях. — От прочих вампирских и псевдовампирских дел они отличаются тем, что следов зубов нет, — Скалли взяла другой снимок. — Я осмотрела все тела. Ни на одном из них нет следов зубов, везде дырки проделаны острым металлическим инструментом, и еще одно, Малдер. Практически у всех животных непосредственной причиной смерти послужила не кровопотеря как таковая. А остановка сердца в систоле. При смерти от кровопотери сердце, как правило, расслабленное и пустое. То есть что-то произошло прежде, чем из них выпустили кровь. Кроме того, у некоторых животных, которые погибли последними, на шкуре и шерсти возле пасти я нашла странные следы. К сожалению, провести токсикологический анализ здесь невозможно, но подозрения у меня однозначные. — Что означает остановка сердца в систолу? — спросил Малдер. Его левая рука, словно действуя независимо от воли своего хозяина, удобно разместилась вдоль правого бедра Скалли и теперь медленно поглаживала ее щиколотку. Скалли подумала, что это, конечно, развлечение особого рода — когда ты одной половиной мозга научным языком объясняешь человеку основы токсикологии, а другой думаешь совсем не об этом — и скорее проглотишь этот самый свой научный язык, нежели попросишь его не отвлекаться. — Подозреваю, Малдер, что имело место отравление дигиталисом, — ответила Скалли. — Черт возьми, — вырвалось у Малдера, и он выпрямился. — Ты это подозревал? — спросила Скалли с легким вздохом. — Сложно сказать. У меня было предчувствие, что здесь дело непросто, и какие-то неясные ассоциации, но я не ожидал, что окажется настолько в яблочко, — Малдер снова привалился к коленям Скалли, и его рука вернулась на место. — Но кого и как мы будем искать? Проверять всех девочек и женщин этого городка? — Не знаю. Одного подозрения недостаточно, доказательств пока нет. Образцы на экспертизу если только мы сами отвезем, здесь в Вансберге ничего сделать не получится. И потом, как ты это себе представляешь? Сомневаюсь, что речь может идти о взрослой женщине. Мы с тобой оба помним, что за исключением Кендрик, больше взрослых Ев на свободе не осталось. А Кендрик была убита. Хотя… Скалли задумалась. — Вот именно. О судьбе еще одной, восьмой Евы мы ничего не знаем до сих пор. Мы не знаем, кто она, где и чем занимается. И нам неизвестна судьба Тины и Синди — ты помнишь, что их вывезли из лечебного центра в неизвестном направлении? — Малдер сел поудобнее. Плед под его щекой не был жестким или колючим, но он бы предпочел, чтобы его не было совсем. — Да. Мы должны сообщить шерифу. Малдер, если это девочка, то проверить это можно либо уточнением у местного врача, есть ли в городе семьи, которые делали ЭКО, что быстрее, но не факт, что получится — он может отказаться сообщать нам эту информацию, и у него будет на это полное право. Второе — прийти в школу и пересмотреть все классные фотографии — всех классов. Есть надежда, что если девочке меньше пяти лет, то она не настолько опасна… — Я бы на это не рассчитывал, — Малдер задумчиво сложил снимки в стопку. — Мы можем что-нибудь сделать сейчас? — Скалли зябко повела плечами. — Не знаю. Сейчас мы можем только лечь спать, потому что у нас никаких четких подозрений и никаких доказательств, — ответил Малдер, поднимаясь. — А на часах полночь. Дети все под присмотром взрослых. Завтра разберемся с этим Монти, отправим образцы на исследование и найдем местного врача. Но ты права — без железобетонных доказательств он с нами даже разговаривать не станет. — Остается только школа, — кивнула Скалли. Помолчав мгновение, она нерешительно сказала: — Послушай… наверное не очень прилично идти по коридору отеля в одном джемпере… Не мог бы ты… — Принести тебе халат из твоей сумки, — вздохнул Малдер. — Сейчас. Он вышел за дверь, а Скалли невольно подумала, что день закончился. Правда, несмотря на две дюжины трупов, это был неплохой день, а вечер тем более. Она откинула плед и встала, чтобы поставить на столик чашку из-под шоколада, а потом подошла к окну, осторожно ступая босыми ногами по жесткому ковролину. Ночь властвовала над землей, ветер где-то в вышине рвал на части тучи, и его мерный холодный свист пробирал до костей. Ветки скреблись о крышу отеля со скрипом, от которого хотелось заткнуть уши. Городской праздник кончился, улица утихла, и больше не было слышно веселых голосов и тресков петард — веселье переместилось в дома, чтобы не промокнуть под проливным дождем. Скалли попыталась открыть фрамугу — ей вдруг захотелось подышать мокрым осенним воздухом, потому что вдруг сделалось душно и тяжело на сердце, даже дыхание перехватило. Но фрамугу заклинило и она не открылась. Скалли прижалась лбом к холодному стеклу, вглядываясь в ночную тьму. Вдруг в кустах справа от дома ей почудилось движение. Она попыталась вглядеться в темноту, но ничего не увидела и решила, что наверняка это собака Шимана — псина средних размеров и неопределенной породы, которая дремала днем на заднем крыльце. — Тебе очень идет мой джемпер, — раздалось у нее над ухом, и дорожный халат опустился ей на плечи. — А вот ночевать, боюсь, тебе придется здесь — в твоем номере не закрывается окно. Там теперь всего лишь чуть теплее, чем в Антарктиде, и большая лужа между окном и кроватью. Твою сумку я принес. Так что спокойной ночи. Его руки замерли у нее на плечах, и Скалли замерла тоже. — Я… Поставлю к креслу пуфик и прекрасно высплюсь, — как-то неловко сказал Малдер. — Я взял из того номера одеяло. Ложись. Ты совсем замерзла… Тут у окна, — добавил он, чувствуя, как вздрогнули ее плечи. Скалли молча опустилась на кровать и сунула ноги под одеяло. Малдер осторожно сжал ее руку в своей ладони. — Спокойной ночи, Малдер, — негромко сказала Скалли. За окном что-то мелькнуло, кусты зашумели, и дождь хлестнул в окно с новой силой, от чего оба вздрогнули. — Я, пожалуй, запру получше дверь, — сказал Малдер. — Не нравится мне ни этот любезный скрипучий господин Шиман, ни его распрекрасные номера без отопления и со сломанными окнами. Он выключил освещение в комнате, оставив только настенное бра, которое переключил в режим ночника. Скалли опустила голову на подушку и смотрела, как он запирает дверь и подпирает ручку хитроумной конструкцией из стула так, чтобы дверь было невозможно открыть из коридора, и думала, почему она не пошла к Шиману и не попросила другой номер. Не найдя вразумительного ответа, она закрыла глаза. Поэтому не увидела, как Малдер, с трудом разместивший свое длинное тело на кресле и неудобном пуфике, долго смотрит на нее — безотрывно и со странной тоской. …Проснулся Малдер от того, что рухнул на пол. В самом прямом смысле — пуфик под его тяжестью отъехал в сторону, и Малдер соскользнул с кресла, здорово ударившись локтем об пол и затылком о ножку кресла. — Черт, — прошептал Малдер, потирая голову, и взглянул на часы. Половина четвертого. Он сел на полу, растирая затекшие ноги и плечи, потом поднялся и подобрал одеяло. В отеле стояла тишина — настолько полная, что казалось, упади перо из подушки — слышно будет даже в самом дальнем углу. В этой тишине он слышал только ровное дыхание Скалли. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Его до сих пор еще иногда охватывала паника — а что, если все-таки ничего не получилось? Что, если лечение не поможет? Что, если однажды он снова увидит струйку крови, что, если этот кошмар вернется? Он неслышно подошел к кровати и опустился рядом — почти как тогда, накрыв ее руку своей ладонью. Но ее лицо было спокойным и умиротворенным, в нем не было ни нездоровой бледности, ни скрытой боли. Вдруг она вздохнула во сне и повернулась на другой бок. Малдер не меньше минуты смотрел на место, освободившееся на кровати с краю, а потом, не задумываясь о том, что услышит утром, осторожно лег рядом с ней, укрывшись тем же одеялом и обняв ее за плечи. Скалли что-то пробормотала во сне, но он не расслышал, что. — Спи, — прошептал он и поцеловал ее в висок. — Сюда никакие кошмары не проберутся. Я обещаю. *** Дети улеглись далеко заполночь. У Хартлингов был большой дом, но разместить в нем лишнюю дюжину детей в придачу к своим четверым все равно оказалось нелегкой задачей. На надувных матрасах и раскладушках дети разместились по четыре─пять человек в трех комнатах наверху, на втором этаже, и долго не спали, рассказывая друг другу в темноте страшилки, от которых сами же хохотали до колик. Это был смех, от которого внутри, в животе, остается легкий неудовлетворенный осадок — холодок, будто что-то осталось недоделанным. Незавершенным. Он зудит и чешется, и вызывает желание натянуть на голову шерстяное одеяло и поджать под себя ноги. Вот они все смеются. А если правда? Нет, конечно же, ничего этого не бывает. Но… А если — правда? Джесси Уотлинг повернулась лицом к стенке и закрыла глаза. Ее матрас оказался возле окна, и скрип деревьев на улице — монотонный и заунывный — не давал ей уснуть. Миссис Хартлинг уже два раза поднималась, чтобы пригрозить им всем геенной огненной и лишением утреннего какао. Такое событие, как ночевка половины класса в одном доме — штука нечастая, вот все и разбесились. Джесси натянула одеяло на голову. Она в общем тоже любила страшные истории, но сегодня ей было не по себе. Было странно тяжело дышать — то ли от того, что окно было плотно заперто изнутри, то ли от того, что в комнате было слишком много народу и стояла сонная, тяжелая духота. Джесси закрыла глаза и попробовала считать кроликов, выпрыгивающих и норки. Один кролик. Два кролика. Почему же так тяжело дышится? Джесси подбила кулаком подушку, чтобы было повыше, и снова легла. Девчонки постепенно утихомирились, и наступила тишина. Где-то внизу кто-то прошелся по комнате, скрипнула лестница, и снова все утихло. …В старых домах никогда не бывает совсем тихо — а дом Хартлингов был именно таким, его строил еще прадед Шейлы. Его окнам и стенам довелось видеть половину истории Америки, они стали самой Америкой, впитали в себя дождливый штат Кентукки с его табачным производством, расовыми проблемами и мутноватыми водами реки Огайо. Дом дышал. Неслышно, незримо вздыхал каменными стенами и деревянной лестницей с грубыми, выбеленными от регулярного мытья ступенями, потолочными балками и стропилами. Так вздыхает старик, убеленный сединами и мудростью, но еще крепкий и не охваченный одряхлением. Дом дремал вместе со всеми. Он привык к тому, что является для своих обитателей защитой и опорой. Но от того, что должно было случиться, дом был не в силах их защитить. Никого. …Джесси наконец задремала, тяжело и трудно дыша. Где-то вдали слышался сухой скрип — наверное, это те самые деревья, склоняясь под резким ветром, скребли ветками крышу. Джесси стало холодно и сильно застучало в груди. Она попыталась натянуть одеяло на себя и поняла, что не может. Что-то тяжелое опустилось на ее постель и навалилось на нее, не давая дышать, придавив ноги и руки к матрасу. Тяжелый ком забил горло, что-то холодное подступило к сердцу, которое забилось так, словно Джесси пробежала десять кругов в школьном спортзале. Джесси была не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, а дышать становилось все тяжелее, и она закричала. Попыталась закричать. Но голоса не было — только тихий сип. — Ты пойдешь со мной, — услышала она над ухом чей-то грубый, хриплый, смутно знакомый шепот. — Ты хорошая. Хорошая… Мне нужно будет еще… Джесси услышала запах — странный, тяжелый, приторно-солоноватый, и что-то влажное и горячее коснулось ее виска. Она почувствовала, как ее заматывают в одеяло, стягивают с матраса и куда-то волокут. Но у нее не было сил даже закричать. Мир сомкнулся над ее головой темным водоворотом. *** Сегодня самая темная ночь. Однажды ты становишься другим. Ты не помнишь свою вчерашнюю сущность — то, что было вчера, исчезло, растворилось во тьме, забылось навсегда. Перешагнув грань, ты лишаешься возможности повернуть назад. Мосты сожжены, позади — бездонная пропасть. Та, что впереди, еще глубже, но это твой путь, и ты делаешь еще один шаг. Тебе нечего терять. У тебя никогда и не было ничего, что можно потерять. … Они должны быть здесь. Они опасны, они догадываются. Они знают. Они знают, и все. На улице холодно, льет проливной дождь, под ногами хлюпает вода, но все это не имеет значения. Город спит. Но скоро наступит утро. И когда они проснутся... Это хорошо, что дождь. Он смывает кровь с рук и лица, он холодит разгоряченную кожу. Внутри ворочается тысяча душ, они скребутся и пытаются вырваться — но это бесполезно. Раз нет своей души, приходится брать чужие. Пусть не тысячу. Пусть всего несколько. Пусть.