Самая темная ночь

*** — Где они? — спросил Малдер. Миссис Хартлинг ожесточенно терла столешницу на кухне, шумно сморкаясь в платок. — Уехали в дом Чизвортов, — сказала она, вскинув голову. — Агент Скалли спрашивала про девочку. Ханну. Мне она всегда не нравилась! — миссис Хартлинг отбросила тряпку и сложила руки на груди. Малдер молча смотрел на нее. — Я еще тогда говорила Кейлин: зачем вы ее берете? Она совсем другая. Она — не наша. Зачем? И ведь я права оказалась, агент Малдер! — миссис Хартлинг поставила на плиту огромный чайник. — А теперь она им вот как отплатила! И еще и в моем доме! — Почему вы так уверены, миссис Хартлинг? — спросил Малдер. — Еще ничего неизвестно. И ни у кого никаких доказательств. — Она приемная, агент Малдер, а от приемных добра не жди! Вы будете завтракать, агент Малдер? Я вот тут кофе, и яичницу… Малдер тяжело вздохнул. Ему нечего было ответить этой женщине, которая уже сделала для себя выводы и теперь была абсолютно уверена в своей правоте и обоснованности того, что милосердие не принесет блага. — Я вот нашла фотографию класса у Шейлы в столе, — фыркнула миссис Хартилнг. — Правда, агент Скалли не успела ее увидеть, они раньше уехали. Вы только посмотрите на ее лицо, агент Малдер! Она совсем не похожа на остальных девочек! Малдер взял в руки большой снимок. Второй ряд, крайняя слева. Она. — Я всегда говорила Кейлин… — Еще вчера, миссис Хартлинг, вы считали Ханну Чизворт точно такой же девочкой, как и все остальные, — резко перебил ее Малдер, кладя снимок на стол. — Не рассказывайте мне сейчас о своем великолепном чутье. Оно у вас отсутствует в принципе. Извините. Малдер развернулся и вышел вон, оставив миссис Хартлинг с тарелкой готовой яичницы с беконом в руках и в полном недоумении. *** — Простите меня, агент Малдер, я ничего не понимаю, — шериф помотал головой. — Вроде бы Марта говорила мне, что Ханна — приемная дочь в семье Чизвортов, я теперь вспомнил. Обстоятельств не знаю, но непременно выясню. Вон их дом. — Что там за машина остановилась? — спросил Малдер, увидев, как к воротам подъехал небольшой серый «форд» и, натужно заскрипев тормозами, остановился, едва не воткнувшись в калитку. — Понятия не имею. Номера не наши, — шериф пригляделся. — Странный номер. Они подъехали к дому как раз в тот момент, когда из машины выбрался пожилой человек в длинном темном пальто и мягкой шляпе. На остром носу сидели очки в тонкой оправе, морщинистое лицо выглядело уставшим и встревоженным. — Это дом Чизвортов? — спросил пожилой человек, даже не поздоровавшись. — А кто вы такой, позвольте спросить? — поинтересовался шериф, подходя ближе. — У вас есть при себе документы? Что вам здесь нужно? — Агент Малдер, можно вас на минуту? — пожилой человек стянул шерстяные перчатки, снял шляпу и пригладил лысину. Холодный ветер трепал полы его пальто и остатки седых волос. Очки запотели, и человек снял их тоже, близоруко прищурившись. — Откуда вы меня знаете? — Малдер внимательно смотрел на незнакомца, пытаясь выкопать в закромах своей памяти хоть что-нибудь. — Я понятия не имею, кто вы. — На самом деле вы прекрасно наслышаны обо мне, хотя, наверное, немного забыли, — человек вздохнул. — Только прошу вас, не набрасывайтесь на меня с наручниками. Свои ошибки я знаю прекрасно, и знаю, сколько их было. Всего про меня не знает никто и вы в том числе. И я приехал сюда, чтобы исправить хотя бы некоторые из них. Я Остин Хоффнер, профессор Хоффнер. Я — первый куратор проекта Личфилд. — Черт возьми, — вырвалось у Малдера. — Не могу сказать, что я рад вас видеть, но вы нам определенно можете пригодиться. Но вам придется кое-что нам растолковать. — Хорошо. Но все это потом, — Хоффнер сунул руки в карманы. — Нам нужно найти ее. И чем быстрее, тем лучше. — Вы знаете его? — спросил шериф. — Слышал, — уклончиво ответил Малдер. — Нам нужно осмотреть дом. Вон стоит машина — на ней приехали Скалли и сержант Стоун. Наверное, они там, но я не могу дозвониться… Вперед. *** Про меня болтали, что у меня нет души. Что я непохожа. Что я не такая, как все. Они и не знали, насколько близки к истине. Право, это даже смешно. Но я тоже не знала. А теперь знание приходит ко мне, словно раскрывается огромная пропасть — черная, бездонная, и я падаю в нее, медленно, но неуклонно, и не могу остановиться. У меня нет выбора. Я это чувствую. Я это просто знаю. Знаю, и все. Я меняюсь постоянно. Каждый час, каждую минуту. От той девочки, которой я была еще несколько дней назад, почти ничего не осталось. Личинка лопнула по шву, и на свободу вырвалась имаго. Я сижу там же, где и всегда — на своем чердаке, в закутке между сундуком и крышкой старого стола. Полицейский унес мои вещи. Жаль, что я его не убила — надо было. Я просто скинула его с лестницы, наверное, он свернул шею. Он сейчас лежит в кухне на полу . Наверное, нужно пойти и довершить начатое. Но я устала. Это странно, но я устала так, что не могу двигаться. Поэтому я не стала убивать ту женщину — она ожидала нападения, она знала, кто я и не стала бы церемониться. Я чувствую, что она знала. С ней было бы очень непросто справиться. Поэтому я просто спихнула ее в тот же подвал, где сидит девчонка и где лежат мои… Где лежат Чизворты. Если бы мне пришлось бороться с ней, я бы растеряла все силы. Мне хочется спать. Мне так хочется спать, что слипаются ресницы, голова тяжелая, безумно тяжелая. Это все — результат адреналиновой бури и выпитой крови. Спать нельзя, спать опасно. Я знаю, что они сюда придут, придут за мной, и мне нужно встретить их. Я должна быть готова. Но если я не посплю хотя бы несколько часов, я стану слабее мухи, и им даже не нужно будет оружие, чтобы прикончить меня. Нужно отвлечься. Я снова и снова вспоминаю, как это было. С кошками и собаками все было иначе — мне просто была нужна кровь. Поэтому, скормив им настойку наперстянки, я прокалывала им ланцетом крупные артерии и пила кровь. Я не знаю, откуда ко мне пришла мысль, что эта кровь мне нужна. Но мне безумно нравилось ощущение теплого тела в руках, тела, в котором заполошно стучит сердце, разгоняемое дигиталисом, стучит, словно сумасшедшее. Кровь в артериях яркая, алая, она бьет, словно крошечный фонтан. Я ловила губами эту теплую струйку, надеясь, что вместе с кровью заполучу кусочек души. Но наверное, душа кошки мне не подходила. Когда фонтанчик иссякал, я откладывала тело. Тело остывало, а я сидела рядом с ним, чувствуя, как кровь коркой запекается на моих руках и губах, а потом отмывала ее у родника в лесу. У крови железистый, специфический вкус, и она совсем разная. Иногда я вскрывала вену. Там кровь темно-вишневая, как старое вино в бутылках моего… Нет. Он мне не отец. Если бы не Монти Хэвлок, я бы, наверное, еще долго не стала взрослой. Он утащил мои любые игрушки. Он спер мой ланцет, хорошо, что я давным-давно запаслась вторым. Он поджидал меня в засаде, он хотел выдать меня шерифу. Я пришла в бешенство. Я убила его без малейшей жалости, и наперстянка мне не понадобилась. Я просто задушила его — рукой, придавив его шею к коряге. У меня хватило сил только потому, что я была в бешенстве. Его язык вылез изо рта и посинел, а глаза выкатились вдвое против обычного. Он сипел, возил по земле ногами и пускал пену изо рта. А потом обмяк и утих. Я выпустила ему кровь еще до того, как он умер. Это было неудобно — одной рукой прижимать его к коряге, а второй орудовать ланцетом, и кровь шла плохо, потому что сердце его быстро остановилось. Но мне хватило. У крови человека другой вкус. И мне даже кажется, что совсем другой цвет. Я не знаю, была ли там его душа — но мне было липко и противно, пока меня не вырвало. А потом я уснула. Всего на несколько часов. А когда проснулась… Что-то произошло — что-то, чего не случалось раньше. Мне казалось, что внутри меня что-то раскрывается, словно распускающийся цветок. Все изменилось. И теперь я точно знала, кто я. Знала, и все. Все вокруг стало другим, не прежним. …Все веселились, изображали ведьм и чудовищ, привидений и вампиров. Я смотрела на них из своего угла и думала о том, что я им совершенно чужая. Они мне — тоже. Я выскользнула на улицу и отправилась домой. До дома было далеко, но я шла очень быстро, даже бежала, и мне хватило часа. Она уже легла спать, а он сидел перед камином, держась за сердце и тяжело дыша. Я убила их легко и просто. Он смотрел мне в глаза, не понимая, что происходит, а я, воткнув ему одной рукой ланцет в шею, а другой загнув назад голову, просто молчала, не сводя с него глаз. Я добавила наперстянку в их вечернее какао, которое они оба любили пить перед сном. Он не мог мне сопротивляться. Я чувствовала, как заполошно стучит его сердце и как дергается его кадык под моей ладонью. Я стащила его в подвал — он уже ничего не мог со мной сделать. И уже там, в темноте и тишине, я вскрыла ему сонную артерию. Он был еще жив. Я смотрела, как горячая кровь под напором бьет в мою ладонь и стекает на пол липкой красной лужей, я слышала, как он стонет, но не чувствовала ничего. Темнота поглощала мои чувства — если они у меня вообще когда-нибудь были. Я видела в темноте как кошка, он не видел меня совсем. Я чувствовала его страх — я знала, каково ему, и наслаждалась этим острым, яростным ощущением, оно скручивало меня, словно жгут из гибкой проволоки, но я не могла поймать его душу и не понимала, что испытываю я сама. Когда он затих, я вытерла ладонь о его рубашку и поднялась наверх. Она спала, но уже была близка к смерти. Я стащила ее вниз и положила рядом с ним, вскрыла артерию и приложилась губами к вялой шее. Кожа оказалась тонкой, слабой, и сосуды тоже. Я боялась, что мне может стать ее жаль — ведь долгое время я соглашалась считать ее своей матерью. Но я зря боялась — она была абсолютно чужой мне. Мне все были теперь чужие. На свете есть только три человека, которые мне не чужие — но я не знаю, кто они и где мне их искать. Они где-то есть, я чувствую их, но добраться до них не могу. Я не такая, как все, и я не такая, как они. Я совсем, совсем другая. Она что-то шептала во сне, пока жизнь уходила из нее. Ее кровь стекала по моим рукам и подбородку, а я пыталась поймать ее душу — хотя бы ее душу. Ведь у нее душа точно была. Я пыталась вспомнить, как она читала мне сказки, как штопала дыры на моих джинсах, как поправляла мне волосы… Нет, не мне. Это была другая девочка. Это была не я. Это была Ханна, а я не Ханна. Я — Ева. …Я умылась, переоделась и вернулась в дом Хартлингов к полуночи, никем не замеченная. Кто бы стал замечать отсутствие девочки, которая вечно жмется в угол? Которая не лезет в центр, не верховодит в играх, не умеет стоять на голове, как Колин Пьетрос, и у которой нет таких замечательных светлых волос и голубых глаз, как у Лэсси и Люси Чизворт… Когда нас отправили спать, мы оказались в одной комнате. Мне было все равно, кто будет следующий. Совсем все равно — потому что все стали для меня одинаковыми, далекими и другими. Мне кажется, что я даже перестала различать лица — я никого не узнавала, я просто помнила, что вот это — Лэсси, а это — Люси, а это — Джесси Уотлинг. Перед сном миссис Хартлинг всем принесла молоко — старая добрая традиция. Глупая. Очень глупая. Я подала молоко каждой из них. А потом наступила ночь. Самая темная ночь в году. Они не сопротивлялись. Я положила руку на грудь Лэсси, чтобы почувствовать, как остановится ее сердце. У Лэсси была тонкая, нежная шея, и красивые ямочки на щеках. Когда я воткнула ланцет ей в артерию, она только вздрогнула один раз и зажмурилась — но не проснулась. Кровь брызнула фонтаном. Я постоянно вспоминаю об этом. Мне… Мне хочется снова. Мне хочется снова и снова вспоминать. У нее была хорошая кровь — терпкая, сладкая, словно гранатовый сок, и я не замечала, как она брызжет на белье, на волосы, на пол — везде. Я пила ее глоток за глотком. Когда кровь иссякла, я вытерла губы ее одеялом и закрыла ей лицо. Собственно, ты ни в чем не виновата. И я тоже. И Люси. Все повторилось снова. Я хотела вскрыть третью, Джесси, но поняла, что не смогу добраться в укромное место — усну сразу же. Я завернула ее в одеяло и утащила с собой, сюда, в этот дом. Она мне еще понадобится. До мотеля, в котором остановились агенты ФБР, я добралась в три часа ночи. Я хотела просто убить их, чтобы они не нашли меня — но я уже становилась слабой и вялой, и мне очень хотелось спать. У меня все путалось в голове, и меня вели скорее инстинкты, чем разум. Я смогла проникнуть только в один номер, но там никого не было. Попасть во второй я не смогла, а ломать двери или окно, шуметь было бы опасно. Кроме того, двоих сразу я бы не смогла одолеть, и они не были одурманены дигиталисом. Я смутно поняла, что риск превышает выгоду, и вернулась восвояси. Я спала почти весь остаток ночи — то есть смутно дремала, чувствуя, как внутри меня что-то происходит. Словно по невидимым рельсам с горы летит поезд, тяжело груженый готовыми сдетонировать атомными зарядами. А теперь мне снова безумно хочется спать. Я должна поспать еще хоть немного. Тогда, когда я проснусь, я стану совсем взрослой. И тогда им будет не остановить меня. Никому. *** — В холле никого, в окнах тоже, — негромко сказал Малдер, когда они с шерифом быстро обошли дом, продираясь сквозь мокрые кусты на заднем дворе, росшие вплотную к стене. — Эта дверь ведет на кухню. О черт! — Что там, Малдер? — шериф Уотлинг выглянул из-за его плеча, держа наготове пистолет. Профессор Хоффнер стоял позади шерифа и то и дело снимал и протирал свои очки. Малдер толкнул дверь и вошел. — Это сержант Стоун, кажется, он упал с лестницы. Шериф, он жив, нужно вызвать врача, если он у вас тут есть, и отправить сержанта в госпиталь. У него травма головы, остальное не могу понять, — Малдер опустился на колени возле сержанта, лежавшего на полу без сознания. Вокруг него валялись скомканные детские вещи — очень грязные, сплошь в пятнах и потеках чего-то бурого. Малдер осторожно поднял серый плащ — на одном из локтей красовалась дыра. Отсутствовавший клок ткани явно покоился среди вещественных доказательств в коробке шерифа. Шериф вместе с Малдером они уложили сержанта поудобнее, стараясь не сдвинуть его с места. — Я думаю, у него просто сотрясение и поверхностный ушиб, — сказал Хоффнер, склонившись над Стоуном. — Лучше бы до приезда врача с пола его не поднимать. Он дышит нормально, просто потерял сознание. — Будьте осторожны, шериф. Нам лучше не разделяться, — Малдер огляделся. Кухня была чистой, пустой и темной. Небольшая гостиная тоже. В кресле, придвинутом к потухшему камину, валялась вчерашняя газета, на столике стоял кувшинчик из-под какао. Свет в доме включить не удалось — провода оказались перерезаны. Котел, видимо, тоже отключился — температура в доме не слишком отличалась от температуры на улице. Висящие на стене часы занудно отмеряли секунды, и тонкая черная стрелка медленно ползла по кругу, судорожно дергаясь на каждой цифре. Воздух казался плотным и спертым, словно в склепе. — Я думаю, она сейчас спит, — сказал профессор Хоффнер, явно нервничая и бесконечно протирая свои очки.— Если я правильно представляю себе, что произошло. Я просчитывал подобные ситуации. — Вы бы лучше просчитали заранее то, что она может сделать, — холодно ответил Малдер. — И то, что уже сделала. Хоффнер вздохнул и ничего не ответил. — Может быть, в доме никого нет? — спросил шериф, заглядывая в санузел и в шкаф под лестницей. — Там пусто. И никаких следов. — Нет, она должна быть здесь, — возразил профессор. — Я чувствую. Она не может сейчас уйти отсюда. Ей надо окуклиться и выспаться. — Что сделать? — переспросил Малдер. — Агент Малдер… мы потом поговорим подробно, и я вам объясню все, что захотите. Здесь есть подвал? Малдер осторожно положил руку на деревянные перила лестницы, ведущей на второй этаж. Перила были светлыми и гладкими, отполированными до блеска. — Не знаю. Предлагаю обыскать дом немедленно. Мы не должны терять друг друга из виду. Я поднимаюсь. Здесь слишком тихо. — Я за вами, агент Малдер, — шериф расстегнул кобуру. — Я попрошу вас, никакого оружия, шериф, — торопливо воскликнул профессор Хоффнер. — Просто умоляю. Я сумею справиться и без него. — Она убила взрослого парня и спустила с лестницы полицейского, — холодно ответил шериф. — И мы еще не знаем, где агент Скалли. Поднимайтесь, Малдер. Разделиться все-таки придется. — А вы? — А я нашел подвал, — шериф отдернул занавеску и подергал ручку двери. — Заперто. — Попробуйте вскрыть замок, не сбивая дверь, — негромко сказал Хоффнер. — Если она действительно спит — а я думаю, что где-то спит, иначе уже пришла бы сюда, то не стоит ее будить. — Мне все равно, — резко ответил шериф. — Там может быть моя дочь. — А если она спит, приставив ланцет к горлу вашей дочери? — Хоффнер начал осторожно подниматься по лестнице, и Малдер последовал за ним. На втором этаже никого не было. Никто не спал в постелях этой ночью, в спальнях не было ни души. Малдер быстро открывал шкафы и заглядывал под кровати, но Хоффнер даже не шагнул в комнату от порога. — Ее здесь нет. Поднимаемся на чердак. На чердак вела узкая деревянная лестница без перил. Хоффнер, несмотря на протест Малдера, полез вперед. Осторожно откинул крышку и влез наверх, пачкая в пыли свое дорогое пальто. Малдер влез следом и огляделся. Старая мебель, какие-то коробки, пыль, духота и полумрак. Запах старой краски и вещей, которые давно никому не нужны. Малдер отодвинул Хоффнера назад и шагнул в сторону маленького окошка под скатом крыши — для того, чтобы пролезть туда, ему пришлось согнуться вдвое и протиснуться между полуразобранным комодом, старым сундуком и столешницей от обеденного стола. На полу, привалившись головой к сундуку и обняв пыльного, желто-бурого игрушечного зайца, спала девочка. Ее сон был беспокойным и болезненным: она вздрагивала во сне, что-то бормотала и всхлипывала, стискивая зубы. На ее голубых джинсах и зеленой кофте отчетливо виднелись пятна крови. Малдер узнал девочку сразу, как только увидел — хотя до этого не видел никогда. Она была как две капли воды похожа на Тину Симмонс и Синди Риардон. — Нам нужно забрать ее отсюда, — негромко сказал Малдер. — Я ее заберу, — сказал Хоффнер и, отодвинув Малдера в сторону, подобрался к девочке. — Вы ничего не сможете с ней сделать. Разве что убить. Но вы же не станете убивать ребенка, агент Малдер, а в глазах общества она все равно ребенок. Ее истинная суть никому не известна. Хоффнер вынул из внутреннего кармана пальто шприц и прежде, чем Малдер успел его остановить, перехватил руку Ханны у локтя и одним движением ввел содержимое в вену. — Вам никто не позволит ее… Что? Что вы… — Малдер перехватил его за плечо. — Позволят. И у меня есть соответствующие документы. Я забочусь о вашей безопасности, Малдер. О своей тоже. Ну вот, теперь мы можем спокойно поговорить, — Хоффнер сел прямо в пыль и вытянул ноги, заметно расслабившись. Малдер смотрел на лицо девочки — оно разгладилось, гримаса исчезла, руки Ханны ослабли, как у тряпичной куклы, и соскользнули с зайца. Снизу послышался шум и шаги людей, поднимающихся по деревянной лестнице. — Агент Малдер! — раздался голос шерифа, радостный и встревоженный одновременно. — Я их нашел. Джесси и агента Скалли. Они живы, хвала всевышнему! Сидели в запертом подвале. Господи, я… Голос шерифа оборвался. Но он быстро справился с собой. — Мне нужно увезти Джесси отсюда. Я вызвал врача для сержанта Стоуна, он сейчас приедет, и я увезу обоих, — крикнул шериф. — Вы нашли ее? — Да, — ответил Малдер. — Она… Она без сознания. Малдер обернулся к Хоффнеру — тот осторожно взял ладонь Ханны в свою, и Малдер заметил, что смотрит профессор на нее со странной горечью. Решив, что никуда они отсюда не денутся, Малдер быстро спустился на первый этаж. Джесси сидела в кресле, закутанная в одеяло, бледная, растрепанная, с исцарапанным лицом и шеей, но живая и относительно невредимая. — Агент Скалли там, — она показала на дверь в подвал. — Папа помогает ей выбраться. — Ты в порядке? — спросил Малдер, сдерживая желание броситься вниз. — Почти, — шепотом ответила Джесси. Она сидела в кресле, поджав ноги и кутаясь в одеяло, словно в кокон. — Вы нашли ее? Она… она убила… — Мы знаем, Джесс, — Малдер кивнул. — Уже все хорошо, все закончилось и больше никогда не случится. — Малдер, — услышал он и обернулся. Бросился вперед, почти выхватив ее у шерифа. — Все в порядке, — Скалли слегка хромала и ее лоб украшала широкая ссадина. — Она просто столкнула меня в подвал. Я подвернула ногу, но больше ничего. Джесси пришлось куда хуже. И главное, Малдер… Скалли взглянула шерифа. Он одной рукой обнимал дочь, уткнувшуюся лицом ему в куртку, а другой набирал номер на мобильнике. — Вы нашли ее? — шепотом спросила Скалли. — Там, внизу… Тела Чизвортов-старших. Малдер помог Скалли дойти до кресла. — Я боялся чего-то в этом роде. У нас тут возник добровольный помощник, — негромко сказал он. — Некто доктор Хоффнер. Выскочил чертиком из табакерки. Если верить ему на слово, он — один из первых кураторов проекта Личфилд. Любопытно, откуда он узнал про то, что здесь происходит? Видимо, журналисты уже успели проболтаться. Или Хоффнер имеет доступ к полицейскому каналу. — Чем дальше, тем веселее, — кивнула Скалли. Со двора раздался звук подъезжающей машины. — Мы нашли Ханну Чизворт на чердаке, — сказал Малдер, обращаясь к шерифу. — Она спит, но ее состояние какое-то странное. Даже не сон — не то летаргия, не то кома. В общем, сейчас она ни для кого никакой опасности не представляет. Отвезите Стоуна и Джесси в госпиталь и возвращайтесь. Мы останемся здесь до вашего возвращения. — Я не представляю, кого вызывать, агент Малдер, — шериф развел руками. — Я вообще… если честно, до сих пор не могу поверить в случившееся. Я не должен оставлять вас тут без полиции совсем. — Здесь два агента ФБР, — пожал плечами Малдер. — Вызовите сюда второго сержанта. — Да, я так и сделаю. Я позвоню во Франкфуртское управление. Возможно, Ханну необходимо сначала отправить в лечебницу. — Возможно, — согласился Малдер. Дверь открылась, и появились доктор и его помощник с носилками. Малдер и шериф Уотлинг помогли им переложить на носилки сержанта Стоуна, и доктор, проведя беглый осмотр, подтвердил, что у сержанта сотрясение и трещина в теменной части черепа, так что он немедленно отправит его в госпиталь. — Спасибо, док, что сразу сами приехали, — поблагодарил шериф, выводя из дома дочь. Доктор поинтересовался, не нужна ли помощь кому-нибудь еще, и они с шерифом уехали. — Агент Малдер, — раздалось с чердака. — Помогите мне, пожалуйста. Ее надо спустить вниз. Я один не справлюсь. Не бойтесь, она сейчас абсолютно безопасна. — Доктор Хоффнер, — спросила Скалли, когда Малдер с его помощью перенес Ханну вниз и уложил на диван, — откуда вы вообще взялись? Вы не хотите ответить на некоторые вопросы? — Почему нет. Тем более, что вам уже приходилось иметь дело… с результатами эксперимента Личфилд, — вздохнул Хоффнер. — По крайней мере, прямого запрета на разговор с вами не было. Более того — вы даже можете включить это в свой отчет. Но она, — Хоффнер кивнул в сторону девочки, — вам не достанется. Девочку уложили на узкий диван, и теперь он сидел рядом с ней. — Приходилось иметь дело с Евами, вы хотите сказать, — уточнила Скалли. Малдер уселся на ручку кресла, в котором она сидела, и обнял ее за плечи. — Да. Я был первым куратором проекта. Под моим руководством разрабатывалась генетическая карта и изготавливались клонированные зиготы, часть из которых оставили в криогенных условиях до лучших времен. Мы создали двенадцать таких генетически модифицированных зигот. Вместе с профессором Николасом Стилбертом мы были научными кураторами проекта. Мы работали не только с лучшими генетиками — с лучшими психологами, которые должны были нам помочь вывести суперсолдат и супершпионов. Суперлюдей. Улучшенную расу. Вы знаете, что первый этап эксперимента окончился провалом. Часть мальчиков не дожила даже до двенадцати лет, до совершеннолетия из Адамов не дожил никто. Из девочек рубеж в 21 год перешагнули пять Ев из восьми, рубеж в тридцать лет преодолели трое. Из этих трех двое воспитывались не в условиях специнтерната, созданного нами же, а по сути в семье. Все восемь были выношены суррогатными матерями, рождены на территории центра и шестеро из них оставлены в нем. Салли Кендрик, или Еву-7, воспитывал Стилберт, Еву-8 — еще один участник проекта. Таким образом, впоследствии стало очевидным, что успех более достижим в условиях семейного пребывания. Но и этот результат был весьма условен — поскольку суперсолдат потенциально невыгодно определять на воспитание в семьи. Это слишком сложно и результат малопредсказуем. И возможность контроля низка. Но было необходимо опробовать этот вариант, чтобы сделать окончательные выводы, и отработать проблему дальше, по возможности исправив получившиеся ошибки. И Салли Кендрик продолжила эксперимент, рассчитывая на то, чтобы подсадить развивающиеся зиготы ничего не подозревающим семейным парам. Что из этого вышло, вам известно. Должны были быть подготовлены четыре оставшихся зиготы в два этапа. Первым этапом стали Тина Симонс и Синди Риардон. Второй этап, уже с другими, более сложными и глобальными генетическими перестройками, запустили через полтора года. Это стало первым нашим опытом выращивания эмбриона человека в полностью лабораторных условиях. — То есть как? — не понял Малдер. — Вот так, агент Малдер. В пробирке — от начала до конца. Все девять месяцев в искусственных условиях. Искусственная матка — уникальный аппарат. Таким образом мы могли полностью контролировать развитие плода, вносить коррективы, в том числе и генетические, добиваясь нужного результата прямо в процессе искусственной «беременности». Не надо смотреть на меня, как на монстра, агент Малдер. Для меня это была просто работа — между прочим, очень интересная теоретически. Когда врач-хирург разрезает пациенту живот и не проливает при этом слез, его никто не обвиняет в безжалостности. — Оставьте вашу лирику и самооправдания, — резко бросила Скалли — Они никому не нужны. А с вас еще спросят, как положено. — Сомневаюсь. Но продолжу. Мы вносили коррективы и на этапе «утробного» развития, и тогда, когда произошли «роды». Но потом… Потом у нас возник серьезный конфликт в лаборатории. Возник, конечно, не на пустом месте — один из непосредственно подчиненных нам сотрудников решил, что ему положено больше лавров, чем он заработал. В суть конфликта вдаваться особого смысла нет, но в итоге он саботировал проект. Он подставил нас, основных кураторов, влез в программу исправления генетических дефектов, нарушил ее работу, и в довершение всего разбил кювез и похитил результат многолетних трудов всех участников проекта. Потом он говорил, что ему вдруг внезапно опротивела сама идея создания киборгов. Врал, разумеется. — То есть он похитил девочку, — кивнул Малдер. Ему было невыносимо мерзко от того, что живого человека Хоффнер называл почти исключительно «результатом эксперимента». — Угу, — Хоффнер кивнул и сгорбился. — Мы решили, что он не погнушался убийством. Он был схвачен и передан… суду нашей организации, и когда начался… гхм… разбор его полетов, он ехидно сообщил нам, что не собирался никого убивать, что он выехал за пределы штата и оставил люльку посреди дороги в каком-то захолустье. Мы долго объясняли ему, что он неисправимый, клинический идиот — новая программа лечения и устранения дефектов генов, которые из-за их положительных качеств мы не могли дезактивировать, подразумевала постоянное введение препаратов в возрасте до трех лет. Но он только упирался, что ему противны генетические эксперименты над человеком. В итоге сколько мы не бились, установить местоположение, где он выкинул люльку, не удалось. Сверху поступила команда уничтожить саботажника и найти то, что ему удалось вывезти. Уничтожили его легко. Он так и не сознался, и не дай вам бог, мистер Малдер, мэм, видеть или знать, как именно мы пытались выбить из него признание. Из нашего бывшего друга и коллеги, прошу заметить. И все затихло. Но проект продолжался, Кендрик отслеживала судьбу оставшихся Ев. В 1993 году нам стало известно, чем закончилась судьба Евы -9 и Евы-10, известных вам как Тина и Синди. Но и только. Я искал ее везде, агент Малдер, по всем городам в десяти штатах. Отслеживал все газеты, всех учеников в школах и детей у соседей. Я чуть с ума не сошел, но не нашел абсолютно ничего, никаких данных. В утренней газете я увидел заголовок «Девочка совершила убийство?». Журналисты половину переврали, очень печально, что мы не успели их тормознуть вовремя. Но зато я узнал, что и где случилось. Я не был уверен, разумеется, что это именно она — но мне понадобилось всего два часа, чтобы собрать нужную информацию. Ханну уже успели назвать убийцей. И ее судьба, если никто не вмешается, будет однозначна. Я рванул сюда, имея при себе обратный катализатор. Это его я ввел Ханне, агент Малдер. Чтобы она спала и не просыпалась. Я полагал, что мы не успели исправить все, что не было исправлено Кендрик в ее части эксперимента. Но я даже предположить не мог, что все будет настолько… Ужасно. Я не знаю, что тому причиной. Я ведь… я ведь планировал воспитывать ее, как свою дочь, агент Малдер. Но потерял единственный шанс довести эксперимент до удачливого конца. Теперь осталось только констатировать ошибки. Спасибо вам… Хотя особо не за что. Все ведь само собой вышло. — Что вы собираетесь делать? — хмуро спросила Скалли. — Увезти ее, разумеется, — ответил Хоффнер. — У вас ничего не выйдет, — ответил Малдер. — Совершенно верно, — жестко ответил шериф, который только что зашел в гостиную. — Никто вам этого не позволит. — Шериф Уотлинг, — Хоффнер мягко улыбнулся. — Подойдите ко мне, сделайте милость. Шериф не очень уверенно подошел к Хоффнер. Тот вынул из внутреннего кармана пальто бумагу и протянул шерифу. Малдер и Скалли видели, как шериф придирчиво читает то, что там написано, и как лицо его сперва бледнеет, а потом багровеет от ярости. — Вы поняли, шериф? — спросил Хоффнер. — Вы поняли, кого именно я представляю и кто именно хотел бы, чтобы я отнес девочку в машину и уехал отсюда с ней навсегда? — Да, — мрачно ответил шериф. — Будьте вы прокляты. — И вам не болеть, — кивнул Хоффнер. — Агент Малдер, будьте так любезны, помогите перенести Ханну в мою машину. Мы уезжаем. Шериф, а вы верните мне нашу индульгенцию. — Вы понимаете, что она убила пять человек? В подвале трупы ее приемных родителей! — воскликнула Скалли. — Понимаю, агент Скалли. Но ни вы, ни я, ни шериф этого уже не исправят. Сделанного не вернешь, а в нашем центре ее попробуют лечить. Так вы поможете мне, агент Малдер? Малдер подошел к дивану и шериф неохотно посторонился. Он мрачно смотрел на карман Хоффнера, куда скрылась его бумага. — Скажите мне все же. Почему? — спросил Малдер, когда они переместили Ханну в автомобиль Хоффнера. — Что случилось, что она начала ТАК убивать? — Если честно, я понятия не имею, где у нас ошибка, — вздохнул Хоффнер. — Все вышло гораздо хуже, чем в предыдущих вариантах. Сторонники клерикализма сказали бы, что она лишена души, потому что выросла не в естественном, предусмотренном природой месте, а в искусственном аквариуме. Но я материалист. И подозреваю более простые вещи. Хотя.. душа штука тонкая, агент Малдер. Нам не дано знать до конца. И никому не дано. Хоффман сел на водительское кресло и включил зажигание. — Не стойте у меня на пути, Малдер, — сказал вдруг Хоффнер странно жестоким голосом — совсем не тем, которым говорил еще минуту назад. — Ни в прямом, ни в переносном смысле. Уйдите с дороги. Если вы попытаетесь воспрепятствовать мне — я могу убить вас, агента Скалли, шерифа — и поверьте, мне не будет за это ровным счетом ничего. — Постойте, — Малдер наклонился к окну. — Восемь взрослых Ев. Тина, Синди. Ханна. Но вы сказали, что было двенадцать зигот. Где еще одна Ева? — Увы, агент Малдер, я давно не владею этой информацией, — ответил Хоффнер. — Но надеюсь, что и ее мы когда-нибудь найдем. Прощайте. — Почему вы отпускаете его просто так? Что я скажу людям, что я скажу Франкфуртскому управлению? — возмущенно воскликнул шериф. — Преступник должен понести наказание! — Франкфурт — не ваша проблема, сэр, — Хоффнер захлопнул дверцу машины. — А людям… Скажите, что орудовал маньяк, который убил всю семью Чизвортов, включая Ханну. Собственно, еще сегодня к вам поступит информация, что все так и было. Вам поверят. Машина заурчала и умчалась вперед, разбрызгивая ноябрьские лужи. Малдер молча смотрел ей вслед, раздумывая, что сказать шерифу. — Генетическая мутация? Этот человек уже работал с такими людьми? Сложно во все это поверить, агент Малдер. Но как ни странно, поверить в это мне проще, чем в то, что ребенок взял и убил пять человек на пустом месте. Вот и все, — шериф поймал на ладонь несколько капель дождя. — Наверное, мне и впрямь пора на пенсию. Вы еще заедете в управление? Малдер кивнул, и шериф уехал. — Двенадцать зигот, Скалли. Ты понимаешь, что это означает? — спросил Малдер, помогая ей добраться до машины. В пустом доме теперь остался только сержант Майкл Гилверт. — Конечно, — Скалли осторожно обняла его за шею, а он поддерживал ее за талию. — Когда-нибудь мы снова столкнемся с Евой лицом к лицу. С последней Евой. Только боюсь, третьего раза мы можем не пережить. — Поехали домой, — кивнул Малдер. — Очередной семинар по коммуникациям оказал на меня слишком гнетущее впечатление. Заедем в отель за вещами — и можно отправляться. — Малдер. Насчет коммуникаций. Напоминаю тебе, что я не спрашивала, насколько удобным тебе показалось спанье на кресле. — Ты вполне можешь спросить, и я тебе отвечу, — улыбнулся Малдер. — Страшно неудобным. Вся спина в синяках, как у принцессы на горошине. — Я тебе очень сочувствую. — Мне бы не помешал массаж. — Можешь мечтать дальше. — Когда я буду писать письмо Санта—Клаусу в этом году, я отмечу, что был хорошим мальчиком и укажу эту мечту первым пунктом. *** — Знаешь, когда вернемся, нужно будет снова поднять всю информацию по эксперименту Личфилд. Мы просто обязаны найти двенадцатую Еву, — сказала Скалли, когда Вансберг остался позади. — Угу. Не забывай, что где Ева-восемь — тоже неизвестно. …Городок, залитый ноябрьским дождем, словно исчез в небытии. Семью Чизвортов и Монти Хэвлока похоронили на городском кладбище. Родственников у Чизвортов было немного, и скудное объяснение про неизвестного маньяка их удовлетворило. Сержант Стоун отделался сотрясением мозга и трещиной в черепе, но достаточно быстро поправился. Дело было закрыто. *** Эпилог. — Вам не удалось выяснить, где находится последняя Ева? — высокая женщина с жестким лицом, прищурив зеленые глаза, внимательно смотрела на Хоффнера. — Пока нет. Еву — одиннадцать мне удалось найти благодаря случайности. Она находится в боксе, мы вернулись два часа назад. Все очень невесело. Боюсь, что исправить ситуацию даже до вашей степени самоконтроля уже не удастся. — У нее — да. Но эсперимент еще не закончен, профессор, — ответила Сьюзен Стилберт. — И мы будем продолжать. Вечером профессор Стилберт набрала номер телефона загородного дома своего приемного отца, который уже много лет не жил в Штатах. — Папа, прости, что давно не звонила. Да. Нет, все нормально. Хочу тебе сообщить о том, что мы продолжаем проект. Та часть работы, что делала Кендрик, оказалась почти загубленной четыре года назад, но нам все-таки удалось поместить Еву-девять и Еву-десять в наш центр и продолжить проект. С ними продолжают работать. Мы думали, что большего сделать не удастся, и последнюю Еву — Еву-одиннадцать — нам никогда не найти, ведь когда ты поймал Клайда, он ее уже выбросил. Но нам повезло. — Нам повезло в том, что никто не догадался о другом, Сьюзен. — По счастью, я давно собиралась обзавестись приемным ребенком. Все до сих пор полагают, что это — обычная девочка из приюта. Как погода в Севилье? — Солнечно и тепло. — Очень хорошо. Как Сэнди? — Говорит, что скучает. — Ты вводишь препараты по новой схеме? — Да, все, как ты расписала. Она правда скучает, Сьюзен. Меня это радует. Возможно, у нас наконец-то все получилось. Когда ты приедешь? — Не знаю. Передай ей, что я ее люблю. Ты прекрасно знаешь, что я этого не умею на самом деле. Но она… Пусть она думает, что это правда. — А она умеет, Сьюзен. Она умеет это — единственная из вас всех. Профессор Сьюзен Стилберт положила трубку и открыла запароленный файл. Нашла раздел, обозначенный «Ева—12», открыла схему генетической карты и долго смотрела на красные надписи «дезактивировано», стоящие напротив почти всех дополнительных и измененных генов. Нажала несколько кнопок. Теперь папка называлась «Сэнди Стилберт». Ева-восемь долго смотрела на фотографию русоволосой зеленоглазой девочки со слегка оттопыренными ушами, а потом закрыла программу и выключила компьютер.