One

Человек в форме сидел на камне перед лагерем и курил. Взгляд его был спокойный, но уставший, под глазами уже легли морщины, хотя ему было всего 20, когда-то длинные белокурые волосы снова отросли и теперь развевались на ветру. Пахло гарью вперемешку с запахом обеда, готовящегося в лагере. Рядом спал худой рыжий парень. Волосы его были такие же длинные. Иногда он беспокойно дергался во сне, морщась, даже тихо рыча. Дивизия Хэтфилда только что его подобрала, несколько дней назад он бежал из фашистского плена. Не ел, не спал, он был бледный и похож на ходячий скелет, мелко дрожал, форма была разодрана. У Джеймса был приказ расстреливать таких, чтобы не допустить проникновения фрицев. Но сердце парня не выдержало и он пожалел Мастейна. Теперь Дэйв спал рядом с ним, и Джеймс с интересом рассматривал его. Конечно, он был худой, грязный, ободранный и злобный, но при этом не потерял природной красоты: ярко-выделенные скулы, хорошо прочерченные губы, темно-карие глаза, ныне закрытые, смотрели на него при встрече со ужасом и благодарностью одновременно. Из лагеря послышались звуки колокола, созывающего на обед. Дэйв тут же проснулся и глянул на Джеймса. Он всё время молчал, хотя немым не был. Хэтфилд развернулся и, поманив Мастейна за собой, пошел лагерь. Дэйв молча потрусил за ним. Через час Масти уже был не похож на того, кем его подобрали: на нем была новая теплая форма, сам он был чист, волосы аккуратно расчесаны и собраны в хвост, он сидел рядом с Джеймсом на большом камне. — Расскажи, кто ты. Твоё имя, из какой ты семьи и свою историю до сегодняшнего момента. — Это долгая история. — У нас есть достаточное количество времени. — Тогда слушайте. Меня зовут Дэвид Мастейн. Мой отец, Джон Мастейн, был наполовину немец, наполовину еврей, а у матери, Эмилии Мастейн, была смесь французской и еврейской кровей. У меня была сестра, Рита, но теперь я не знаю, жива ли она. Пять лет назад за ними пришли эсэсовцы. Я помню стук входной двери и поднимающуюся за нами маму, которая была белее мела, но при этом у неё было очень спокойное и смиренное выражение лица. Такой я её видел последний раз. Рита насильно засунула меня в ящик и забросала всякими бумагами и каким-то другим мусором. Меня не нашли. Когда их увели, я выбрался из ящика. Я был совершенно один. Я поднялся к моей соседке сверху, и она была безумно рада и удивлена. Теперь я понимаю, что сестра пожертвовала своей жизнью, спасая меня, но тогда я проклинал её. Она разлучила меня с семьёй, с людьми, которых я любил больше жизни. Хотя теперь-то, конечно, мне ясно, что это не она, а чертовы фашисты разлучили нас. Но тогда я был подростком, мне было 15. Так вот. Моя соседка попросила местного настоятеля церкви спрятать меня. Я ходил в воскресную школу и примерно на месяц жизнь моя вошла в спокойное, размеренное русло. Но потом случилось страшное. Меня и троих моих друзей предали. Настоятелю удалось спрятать нас на чердаке, но через неделю нас нашли. Несколько дней нас четверых везли к вокзалу, от которого отходили поезда смерти. Они везли таких же как мы в концлагеря. Нас и еще, наверное, человек двести погрузили в один из вагонов, закрыли дверь. Стало темно, хоть глаз выколи. Но мы не унывали, шептались о том, как бы сбежать, хотя чем ближе мы были к концу пути, тем нам становилось страшнее. По приезду нас выгрузили и осмотрели. Тех, кто покрепче, в том числе меня, отправили в бараки. Самых слабых куда-то увели. Скорее всего, они попали в газовые камеры или стали подопытными крысами. Я и мои друзья, к счастью, все были помещены в один барак. Там было очень грязно, было одно маленькое окошко, через которое попадал свет. Люди не были похожи на людей, скорее на тени. Одни кости. Мы вчетвером соединили наши клочки сена, которые нам дали, и спали стараясь хоть как-то согревать друг друга. Нас всех кормили помоями и заставляли работать с утра до ночи. Мы долго держались, но потом в один день… — Дэйв смолк, словно переводя дыхание. — Что в один день? Мастейн сглотнул. — В один день моего лучшего друга не стало. Его звали Дэвид Эллефсон. Он был младше меня, и я звал его Джуниором. В тот страшный день пришел с работы, прилёг на нашу общую кровать и умер. Я пришел, а он лежит, бледный и спокойный. Ему уже было хорошо. Я, Ник и Марти, честно, стояли и плакали. Остальные пленники смотрели на нас с удивлением, у них уже не осталось слёз. Мы решили похоронить его. Той же ночью Марти нашел что-то, чем можно вырыть могилу. Джуниор так и спит теперь на территории того лагеря, его никто не найдет, кроме меня. Мы трое потом решили бежать. Через три дня нам собирались делать эвтаназию. И мы решили потихоньку перебраться из очереди за уколами в очередь тех, кого выпускали из лагеря умирать. В день побега мы последний раз видели Марти. Его заметили и утащили делать укол смерти. Он вышел с нами. И до последней минуты улыбался. Я помню его улыбку. Она была очень светлая и добрая. Он сказал, что мы обязаны выжить, поэтому я всё ещё жив. Он умер у нас с Ником на руках, всё так же улыбаясь. Джеймс заметил, что по щеке Дэйва скатилась скупая тихая слеза. Он опустил голову, снова сглотнул и продолжил. — Да. Он умер. Он просто тихо уснул, улыбаясь. Он сейчас так далеко, и ему так хорошо, наверное. Мы с Ником остались только вдвоём. Я помню его серьёзный, сдержанный взгляд. Помню, что мы обложили тело Марти ветками, нашли где-то два камня и подожгли его своеобразную могилу. Нам было даже плевать, что нас могут увидеть. И когда уже всё угасало, так и случилось. Нам удалось убежать и не попасть под пули. Мы пришли в деревню, и нас подобрали русские войска. О нас позаботились, привели в порядок. Они не хотели давать нам оружие, но мы оба умоляли их. Мы хотели крови, хотели отомстить за Джуниора и Марти, за наших друзей, которым мы столького не успели сказать, за тех, кто был с нами до своего конца, кто не смел плакать, умирая, за них двоих. Мы рассказали русским, где был наш концлагерь и вместе с ними отправились туда. Нашему батальону удалось взять его. Тогда, при взятии, мы потихоньку пробрались к командирам. Я помню, что держал за шкирку эту мразь, я помню страх в его глазах. И я… Я не убил его, я не смог. Я кинул его на пол и пошел прочь. Если бы я убил его… Если бы. Я услышал выстрел, увидел лежащего на полу Ника, который из последних сил нажал на курок и отключился. Несколько дней его выхаживали, он даже пошел на поправку. У меня появилась надежда. Я не мог его потерять. Не мог. Я приходил к нему каждый день. Прошло уже тогда две недели. Я пришел к нему снова в один день. Он улыбался мне. Я помню, он говорил, как и Марти, что я должен выжить. И я сначала кричал на него, говорил, чтобы он чушь не нёс. А он всё улыбался, смотря на меня. Последнее, что он сказал, было: «Ещё когда-нибудь увидимся. Мы с ними ждём тебя.» И тогда я действительно стал рыдать над его бездыханным телом. Я потерял последнее. Все люди, которые у меня были, за несколько дней умерли. Я плакал, как мальчишка, и никто не мог оттащить меня от него. Я сжимал его руку, тормошил, сквозь зубы крича, что он не мог умереть, он не мог бросить меня! Но всё было бесполезно. Мне казалось, я чувствовал, что его душа стоит у меня за спиной, с грустью смотря, как я убиваюсь, и ничего не в состоянии изменить. Я вспоминал их троих. Я нашёл у Ника на тумбочке фото, где уж он его хранил, не знаю, но это фото нас четверых. И они живые. Улыбаются, смотря на меня с карточки. Я забрал его тогда себе. И до сих пор ношу с собой. Когда-то мы снова соберемся вчетвером. Они меня ждут. Я похоронил Ника. Какое-то время я служил у русских связистом. Оружие в руки больше не брал. В декабре мы отступали. Меня снова взяли в плен немцы. Несколько месяцев я жил в грязном холодном подвале, меня пытали и спрашивали, где русские. А я молчал. Я не знал. Правда, не знал. Пятого русские разбили немецкую дивизию, у которой я был в плену. Они бежали, захватив меня с собой. И в это время мне удалось сбежать.  До вчерашнего вечера я скитался по немецкой деревеньке, как вор, оглядываясь, озираясь и боясь. А потом меня нашли вы. Джеймс сидел, словно о чём-то задумавшись. Он начал осознавать, сколько пережил этот рыжий парень, со слезами на глазах рассказывающий о потере семьи, друзей один за одним, о пребывании в концлагере и в плену. Да, война значит война, но на Дэйва словно свалились все тяготы этой войны. Он пережил всё, исключая собственную смерть. Он пережил это и не может убивать. Он сохранил человечность. Это удивительно и невероятно. Но он должен. Джеймс научит его расправляться с чужими жизнями. С жизнями тех, кто заставил его держать на руках умирающих друзей, кто заставил его плакать над фотографией, кто заставил его бороться и ждать смерти, как избавления от мук и как средства встречи с дорогими людьми. — Ты — Герой. — произнёс Хэтфилд. — Ты — настоящий герой. Мы с моими товарищами по танку твоих друзей, конечно, тебе не заменим, но станем другими твоими друзьями. Я тебя всему научу. Мы отомстим за них. Ты отомстишь.- сказал он и положил руку Дэйву на плечо. На землю ложилась ночь. Веяло вечерней свежестью, солнце заходило за горизонт, уступая место иссиня-чёрной темноте.