One

Рассвет открывает нового дня тёмную упаковку, с того же края привычным движением ловким. Небо начинало краснеть, по нему разливались оранжевые, желтые и розовые реки. С одной стороны лагеря стеной возвышался тёмно-зелёный, дышавший прохладой лес, а с другой раскинулась широкая степь. Она была похожа на разноцветное море: желтые, красные, синие, лиловые цветы раскрывались, заполняя цветом пространство, радуя глаз. Восходящее солнце било Дэйву прямо в глаза, но он как ребёнок радовался всему: цветам, тишине, солнцу, небу и лесу. Ему снова казалось, что Ник, Джуниор и Марти стоят рядом с ним и любуются этой красотой. Он дышал полной грудью впервые за долгое время, ноги были мокрые от росы, из леса долетал запах мокрой земли и хвои, из степи сладкий аромат цветов и трав. Джеймс проснулся и вышел на воздух. Он увидел фигуру Дэйва и невольно засмотрелся на него: рыжие распущенные волосы обрамляли острые плечи и падали на лопатки, он был худой, были видны ребра, но это ничуть не лишало его фигуру красоты, силы, некого изящества, на руках виднелись синие вены, он стоял и всматривался в зарю. Джеймс понимал, кого Дэйв там видит. Всех их. Всех, кого унесла война. Старуха с косой отняла у него всё, а дьявол предлагал огромную плату за душу, но оба они так и не получили её. Это единственное, что осталось у этого рыжего парня. Его душа. Такая же красивая, сильная, как и он сам. И во взгляде: диковатом, но проницательном взгляде она читалась. Читалась его скорбь по безвременной потере, читалось его счастье встречать новую зарю, счастье встретить людей, которые помогут ему пережить всё это. Хэтфилд тихо приблизился к Мастейну и обнял за плечи, словно старший наставник, каким по сути он теперь для него стал. Рыжик дернулся от неожиданности, но узнав Джеймса, успокоился и снова отвернулся к солнцу. Он мало разговаривал, всё чаще молчал и слушал. — Дэйв? Мастейн повернул рыжую голову. — Ты грустишь по ним, да? Именно по ним? — Да. По ним. — вздохнул рыжий. — Обещаю, мы отомстим за них. — зачем-то сказал Джеймс. — Сегодня ты познакомишься с теми, с кем будешь управлять одним танком. Думаю, ты согласишься послушать три наших истории: мою, Ларса и Клиффа. — Конечно, соглашусь. Для вас это важно, а для меня — интересно. — Идем. Скоро все проснутся. После скромного завтрака все стали заниматься своими делами: кто-то писал письмо домой, кто-то зашивал, чистил форму, кто-то приводил свои машины в порядок, а четверо человек, включая Дэйва сидели около танка и разговаривали. — Меня Ларс зовут. — сказал невысокий парень с каштановыми длинными волосами и глазами цвета изумрудов. От него веяло какой-то добротой и душевной теплотой. Дэйву это нравилось. — Дэйв. — сказал он и протянул Ларсу руку. Тот пожал её. — Клифф. — сказал рядом сидящий парень, с такими же длинными волосами. — Дэйв. — А я уже не буду представляться — усмехнулся Джеймс. — Расскажи ещё раз всю историю им. Дэйв повторил всё слово в слово, как говорил Хэтфилду. Только теперь он не позволил скатиться ни единой слезе, он не должен быть слабым перед новыми знакомыми. Он открылся Джеймсу, и тот принял его, стал для него наставником и другом, но ведь не все такие. Блондин видел сейчас, что с каждым словом Дэйву всё тяжелее не плакать, но парень держался из последних сил, держался, во что бы то ни стало, и в этот момент его словно окружала сила. Огромная сила давила на слушателей: сила его голоса, его взгляда. Во время рассказа Дэйва Джеймс видел как менялись лица слушателей: Ларс сник и чуть не плакал, его история была тяжелой, но всё же не настолько, Клифф о чём-то глубоко задумался и сверлил взглядом ботинок. Дэйв закончил. Через несколько минут оцепенение спало. Ларс поднял голову и сказал: «Ты сильный. Моя история чем-то смахивает на твою, но такого я не пережил.» — Расскажи её. — Рассказать? — Да, да, расскажи. Дэйву будет интересно услышать. — подтвердил Джеймс. — Ну… Ладно. — И Ларс начал свой рассказ. — Пять лет назад я был таким же подростком, как Дэйв. Мои родители — евреи. К несчастью мы перебрались из Дании сюда. За ними тоже пришли, но они сопротивлялись, и их расстреляли на моих глазах. Я видел падающую на пол маму, а за ней упал отец. Я помню только ярость, которая рвалась изнутри. Заорав: «Сволочи!», я ударил одного из эсесовцев по груди статуэткой, попавшейся под руку, я хотел, чтобы он сдох, чтобы все эти мрази сдохли самой страшной смертью. Я сломал ему несколько ребер, похоже, что они повредили лёгкие и он умер на месте. Убив ещё одного, я рванулся прочь из дома, каким-то чудом уцелел под градом пуль, который сыпался на меня. Я спрятался в какой-то подвал и просидел там несколько дней, выходя по ночам и шастая по городу в поисках хоть какой-то еды. Потом меня нашла та, кого я считаю своей второй мамой. Её звали Альба. Она милосердно ко мне отнеслась, спрятала и обогрела. Я прожил у неё почти год. Она рассказывала мне, что когда нашла, то я был похож на грязного мокрого котенка, но во мне она увидела своего погибшего сына и не смогла оставить. Весь год я помогал ей, как мог. А потом Альба тяжело заболела. Я ухаживал за ней до самого конца, старался хоть чем-то помочь, но напрасно. Она умерла 20 декабря 1942. Я встретил новый год в этом доме в одиночестве, отдавая последнюю дань моей названной маме, той, которая спасла меня от гибели, той, которая любила, а после отправился в немецкую армию, надеясь на фронте перейти или в русские, или в американские войска. Меня не хотели брать, говорили: «Мал ещё. Жди 18.» А я всё не отставал от них. Чуть ли не каждый день в военкомат приходил. Но мне каждый раз отказывали. Тогда я решил просить у самого фюрера. Он приезжал в наш город. Весна. Люди выстроились в один коридор и ждали машину вождя. Наконец-то. Он был одет в парадную форму, и отдавал всем знаменитое приветствие. Я пробрался в первый ряд и, когда он подъехал, кинулся перед машиной на колени. В тот момент меня должны были либо сбить, либо расстрелять, но не случилось ни того, ни другого. Я встал, подошел к машине, поцеловал руку жене вождя. В какой-то момент мне показалось, что я по-настоящему поклоняюсь Гитлеру, но мысли те в будущем были похоронены раз и навсегда. Фюрер благосклонно смотрел на меня. Потом спросил, чего же я хочу. И я рассказал ему почти всё, но немного приврал. Сказал, что в детстве был бродягой, потом меня подобрала одна добрая женщина, я прожил у неё несколько лет, а теперь она умерла, снова бродяжничать не хочу, а мог бы пользу в армии принести, но меня не берут. Фюрер что-то шепнул своей охране и уже через пять минут они волокли к нему начальника местного военкомата. Гитлер был очень зол. Он кричал на него, так быстро тараторя слова, что я даже разобрать их не мог. После этого он подозвал меня к себе и долго хвалил за рвение. Потом дал немного денег, эти деньги до сих пор при мне, на всякий случай, а на следующий день меня приняли в армию. Здесь я чуть больше полугода, а почти полтора года я воевал вместе с немцами. Их зверства не знали предела: они проводили опыты над людьми, иногда я не спал ночами, потому что крики разносились по всему лагерю. Один раз с утра меня вызвали вместе с другими, как они сказали «убрать трупы». Там не было трупов. Там были остатки: кровавое месиво, куски растерзанных тел, отдельные органы, оторванные головы с криками, застрявшими в их глотках, содранная кожа, которую мы должны были отнести в цех, чтобы из неё сделали перчатки, срезанные волосы, которые так же надо было отнести в цех, а уж что с ними делали, я не знаю. Пара человек тут же упала в обморок. Я выдержал, но с тех пор мне было страшно, и я искренне ненавидел этих тварей. Я стал потихоньку приходить к пленникам, отдавал им часть своего пайка, некоторых удавалось вывести на свободу. Не трогал я только тех, кто уже был совсем на грани смерти. У них уже не хватило бы сил бежать, они даже не открывали глаза, когда я приходил. Так за полтора года, я спас нескольких русских. А потом по иронии судьбы они взяли очередной наш штаб. Один из тех пленников узнал меня и попросил командиров меня не убивать, а взять к себе служить. Я сказал, что хочу добраться до американских войск, где служил Джеймс. С детства я его знаю. И вот несколько месяцев я самоотверженно воевал за русских, уничтожая ненавистных мне немцев. Могу с твердой уверенностью сказать, что эти люди — герои. В моей дивизии меня хорошо приняли и любили меня, хоть по-русски я ни слова не знал, но они меня научили некоторым. И водку пить научили. — Ларс усмехнулся. — А потом я попал сюда. До сих пор радуюсь, что Джеймс жив. С ним всё легче. Всё-таки он мой самый близкий человек теперь. Мне даже писем писать некому. Вот только он и есть. — Ульрих смолк, а Дэйв с некоторым уважением смотрел на него. Этот человек не терял силы духа, рассказывая гибели своей семьи, а, может, ему просто много приходилось рассказывать… Но ведь он их любил. Летнее солнце стояло высоко, был почти полдень. В разговор вступил Клифф.