One

      Прошел день и четыре друга снова двинулись в путь. Они знали, куда идут, и смотрели на мир, как в последний раз. Каждому из них было по-своему страшно, но они не могли стать предателями. Слишком большие надежды возлагались на них, слишком большая роль в этом смертельном спектакле им отводилась. Дэйв старался не думать о том, что будет после. Он лишь надеялся, но сам не знал на что. Он хорошо помнил слова Джеймса о том, что шансы выжить очень малы. Надеяться было практически не на что. Но Мастейн пытался поверить в нечто лучшее, чем рисовавшееся в его воображении будущее. Вокруг себя он не замечал ничего: ни леса, ни неба, ни друзей. Животный страх овладевал его сознанием. И только голос Джеймса бил по ушам: «Шансов выжить крайне мало… Выжить… Крайне мало… Крайне…» Мысли Дэйва путались. Только теперь он боялся смерти. Он не знал, что следует за ней, и это чувство пугало его. Никто из них не знал, что можно найти в темноте смерти, где нет ни луча света. Кажется, всё банально просто: сердце останавливается, мозг умирает, и ты больше ничего не чувствуешь;, но ты не можешь смириться с чувством страха. Всё не так просто, как должно быть. Можно относиться к этому философски: смерть — начало новой жизни. Но что это за жизнь? И разве можно жить в вечной темноте? Чем больше Мастейн думал об этом, тем больше боялся.   Но вот впереди показался тот самый перекресток. Дорога шла среди поля, вокруг не было ни души. Им оставалось только ждать. Ждать, когда с другой стороны дороги на них поползет серое смертельное марево. Солнце пекло в спину. Они ждали. Напряжение не спадало, хотя никого не было на горизонте. — Я пойду на холм, посмотрю. — сказал Ларс и ткнул пальцем на куститую возвышенность неподалёку. Джеймс только молча кивнул головой, разрешив датчанину удалиться. Они ждали. Ожидание с каждой минутой становилось всё томительнее и страшнее. Каждый из них понимал, что это не ожидание врага, а ожидание смерти, и она уже дышит в спину вроде бы, но всё ещё никак не придёт, не явится перед ними на этом чертовом перекрестке и не начнет размахивать огромной косой, сметая всё живое. Как будто кто-то дергал струны каждой из четырех душ, сплетенные из страха, сомнений и переживаний, наигрывая пронзительную, немного даже ужасающую мелодию. Датчанин кубарем скатился с холма. — ИДУТ! — заорал он, поднимаясь и подбегая к остальным. Дэйв сошел с лица, но не потерял самообладания и подошел ближе к остальным. Все четверо обнялись, и каждый мысленно попрощался с другом. Иного не оставалось. Они заняли боевые позиции и стали ждать. Вот показались первые серые колонны, которые шли, чеканя шаг, шли, словно не замечая преграды на их пути. Джеймс подождал ещё немного. — Огонь! — крикнул он, и пулеметные очереди ударили по немецкому строю. Немцы отстреливались, пытаясь попасть хоть в кого-то из этих четверых ребят, которые безжалостно убивали их товарищей, окропляя их кровью землю. В глазах каждого из четырех светилась ярость и страх, но не смерти. Страх промахнуться и оставить в живых хоть кого-то. Дэйву казалось, что он видит саму старуху с косой. В своем черном саване она косит немецких солдат одного за одним, иногда оборачиваясь к нему обдавая холодным дыханием, но приветливо улыбаясь и продолжая покровительствовать им, словно отдавая им своё предпочтение и уважение. Мастейн вышел из своих мыслей, заметив, что у него кончились патроны. Как змея, он спустился вниз и, достав ещё несколько лент, поспешил обратно. Остальные трое продолжали стрелять, лишая жизни всё новых и новых врагов. Но их было больше, чем патронов и гранат, намного больше. Каждый дрался уже не на жизнь, а на смерть. Вдруг рядом с танком послышался взрыв. Ларса сшибло с ног ударной волной. Хэтфилд рванулся вниз в кабину. Там он нашел изуродованного друга, уже даже на себя не похожего. Ему оторвало руку, кровь хлестала рекой, лицо всё было в нарывах и царапинах, волосы обгорели, всё тело в ожогах, где-то даже до костей. Из глаз его катились тихие слезы, но он уже не чувствовал боли, не мог говорить и видеть. Он ослеп. Он лишь слышал Джеймса. Тот даже не тормошил его, лишь взял за руку и прижал её к сердцу. Датчанин понял, что его простили. За всё простили. У Хэтфилда не было сил говорить. Ульрих понимал всё без слов. Он закрыл глаза и ушел в темноту. Ему больше не было страшно и смерть пришла незаметно, укрыв его мягким покрывалом спокойствия, забрав с собой в лучший мир. Джеймс схватился за оружие и стал ещё более зверски расстреливать идущих на них фашистов. — Где Ларс?! — крикнул Дэйв, который не видел происходящее за спиной. — Он ушел. Мастейн понял страшное. Датчанин больше не вернется. Каким бы он не был, но рыжий любил его и ценил, а теперь еще одного его друга нет. Где же конец этого ада? Сдаться нельзя, а умереть? Разве можно? Не пожив практически нисколько, сразу умереть? Тоже нельзя. Дэйв расстреливал одного за другим немцев, не думая о том, скольких он убьет за сегодня. Неожиданно для него самого патроны снова закончились. Он хотел было найти ещё, но весь запас иссяк. — Патронов нет! Мы не можем больше биться! — Не стой, бери гранаты! — заорал Клифф. — Нам нужно про… — он не успел закончить. Очередная пуля попала ему точно в сердце, он замертво рухнул вниз. Дэйв был напуган, больше некуда. Новые немцы не приходили, но и этих было достаточно. Мастейн кидал гранаты, одну за другой. Слышались взрывы, новые и новые трупы падали на землю. Немцев становилось всё меньше и меньше, пока не остался самый последний. Рыжий уже собирался праздновать победу, как вдруг на землю упал Хэтфилд. Мастейна охватила паника. Он бросил последнюю гранату, попав точно под ноги фашисту, которого разорвало на куски, и бросился к другу. — Джеймс! Тот лежал на земле и глупо улыбался. — Ты молодец, Дэйв… А я нет… Я не выживу. Мне осталось минут пять, не больше. — Не смей! Нет! Ты будешь жив, слышишь! Всё кончилось. Ты должен выжить! — Пуля прошла слишком близко от сердца. — спокойно говорил Хэтфилд. — Оно уже стало биться реже. — он тяжело вздохнул. — Ты должен жить дальше, Дэйв. А мы подождем. Мы свою миссию выполнили здесь. Мы исполнили долг. — Ты не смеешь уйти! — Я… Прости… — Джеймс дышал всё тяжелее. — Ты должен… Должен жить. Прости… Мне пора. — Хэтфилд положил голову на землю, последний вздох вырвался из его груди, и он тихо умер. — Джеймс… Джеймс… Нет. Пожалуйста, нет. Не надо. Джеймс… НЕТ! — завопил Дэйв. Он тряс его, тормошил, бормотал, чтобы тот поднялся. Рыжий плакал. Он никогда не плакал так, как сейчас. Зачем теперь дальше то жить? Он всё потерял. Самое дорогое у него отобрали. Мастейн бил кулаками по земле, сбивая их в кровь, не замечая боли. Дэйв обнял похолодевшего друга и тихо плакал. Душа Джеймса стояла всё это время у него за спиной. Хэтфилд был рад бы остаться, но он не мог. Теперь он был не похож на того солдата, которым был. Он был беспечным двадцатилетним мальчишкой, одетым в майку, драные джинсы и кеды. Единственное, что было необычным — большие белые крылья. На вид огромные и тяжелые, они были почти невесомыми. Джеймс ничего не мог сделать, кроме как укрыть Дэйва ими. В этот момент Мастейн почувствовал, как будто его самого кто-то обнимает. Он обернулся, но никого не увидел. Рыжий посмотрел на небо. Он понял, кто это. — Я знаю, что это ты. Джеймс смотрел на него, и две слезы скатились по его щекам. Дэйву на нос упала пара ниоткуда взявшихся капель дождя. Он снова посмотрел в лицо мертвого друга: оно было спокойное и умиротворенное, казалось, он просто спит и с минуты на минуту проснется. И только Мастейн знал, что он не проснется. Он вечно будет спать спокойным сном, как спят маленькие дети. Земля станет для него мягкой постелью, дождь — лучшей мелодией, месяц — светлым ночником, а солнце обогреет его своим теплом. Из глаз Дэйва снова катились слёзы. Он поднял голову и сглотнул комок, застрявший в горле. Теперь он понял, что остаток дней будет ждать смерти. Ждать её, как избавления от одиночества, как средство встречи с дорогими людьми. Он всё так же держал на руках холодное безжизненное тело, как будто боясь отпустить его, боясь, что оно может исчезнуть. Рыжий снова посмотрел на небо. Дым разошелся, и на темном полотне стали видны жемчужины звезд. Дэйв вспомнил старый дом и ту чудесную мелодию. Она оборвалась вместе с жизнью его самого дорогого человека, оборвалась, и больше её не будет, как и его. Он вспомнил, как они часто вместе смотрели на звезды, а теперь он один. Совсем один. Снова держит мертвого друга на руках, как держал ещё троих, снова чувство отчаяния охватило его. Это был конец. Конец всему, что было для Дэйва важно. Он сидел так всю ночь рядом с Джеймсом. Одинокий, несчастный и уставший… I can't remember anything Can't tell if this is true or dream Deep down inside I feel to scream This terrible silence stops me Now that the war is through with me I'm waking up, I cannot see That there's not much left of me Nothing is real but pain now… Now the world is gone I'm just one Oh please God, help me Hold my breath as I wish for death Oh please God, help me