В осколках твоего мира

Ставни окон слабо бьются в тревоге, сметая с подоконника и стен потрескавшуюся штукатурку; плавно движутся по полу, подлетают и вновь, слабо кружась, падают обрывки пожелтевших фотографий, на обратной стороне которых изредка можно разобрать причудливые буквы, выведенные незнакомой рукой. С улицы в комнату ветром заносится великое безмолвие зданий и дорог, но они не молчат — Люси точно знает. Всё кругом дышит, живёт удивительной жизнью. Всё смотрит на них, неподвижно наблюдает глазами, полными любопытства и немой враждебности. Что-то холодное и безжалостное скрывается за историей этого города, что-то кричит там, в самых её глубинах. А тут, среди людей, только тишина — до удивления плотная, застывающая в воздухе невидимым присутствием. Она вбирает в себя любое движение, впитывает каждый звук, насыщается любым шорохом и дышит живым существом, безликим и безглазым, за спиной… прямо в затылок. Люси потягивается, больно хлопает руками по щекам и, устало выдыхая, осуждает себя за непреодолимое желание завалиться на бок, свернуться в клубок и заснуть. В который раз она внимательно осматривает комнату: продырявленный пол, облезшие стены, перевёрнутая вверх дном мебель и разные вещи, вывалившиеся из них. — Кто бы ни создал этот мир, он хорошо постарался, — говорит себе Люси и запрокидывает голову к потолку, слушая уютное сопение. — Всё до мельчайших деталей — даже кровь на треснувшем карандаше. Удивительная, очень удивительная работа. Она больно ударяется головой о дверцу шкафа, резко приходя в себя: чуть не заснула или уже успела? — Всё из-за тебя, — шепчет она, пропуская через пальцы непослушные розовые волосы. И это всё так необычно и странно для неё. Сразу после того, как Нацу сказал ей что-то о тишине, он облокотился о стену и, улыбнувшись на мгновение, указал Люси на место рядом с собой. А когда она послушно села, лег на её колени и моментально уснул. И теперь Нацу лишь изредка хмурится и шепчет что-то невнятное сквозь сон, обнимает её ноги и трётся щекой, сильнее прижимая к себе. Люси вглядывается в лицо Нацу через ласковый полумрак и чувствует спокойствие: сейчас, в эти минуты, весь ужас здешнего мира очень далек от неё, и всё, что случилось раньше, было точно не с ней — с кем-то другим. Есть только он и она, настоящее, суженное до стен этой самой комнаты — не такой мрачной и жуткой, как казалось раньше. Их встречи потёртыми фотографиями лежат перед её глазами, а кто-то сзади небрежно подкидывает другие чёрно-белые кадры своей бесформенной рукой, пока Люси не вспоминает всё до последней детали. И каждый взгляд или незначительный жест, каждое нежное касание или ожог от больно сжимающих горячих пальцев — всё, связанное с ним, обретает какой-то особый смысл. И отчего-то Люси жаждет верить, желает хоть на секунду представить, что она наконец начинает его понимать — постепенно, неспешно. И если тогда она видела перед собой жестокого безумца, сейчас на её коленях спит близкий, полностью доверяющий ей друг, который устал отчаянно бороться с сумасшествием города-психбольницы. — Я слышу, как сыплется песок, — Люси вздрагивает, опуская взгляд на колени. — Он очень далеко — так тихо, бесцветно, размеренно. Думаю, ты не поймёшь, — он поворачивается к ней лицом, с сонным удовольствием заглядывает в глаза и долго смотрит, ищет что-то в них, но не может найти. — Ещё слышу… — задумывается, а после улыбается от чего-то самому себе, — стон ветра. Уже ближе. Он тоже тихий, убаюкивающий такой… Веришь? — Нацу закрывает глаза, и Люси невольно повторяет за ним, только сейчас ощущая, что его волосы продолжают щекотать её ладонь. — Слышу, как кто-то плачет. Не так далеко... А теперь только давится слезами. Интересно, когда это прекратится? Совсем скоро? Или этот человек сможет выжить? Смехотворно. Его глубокий вдох, её глубокий вдох — Люси, кажется, растворяется в этих словах. Она может слышать и чувствовать. Песок — вот-вот она пропустит его через пальцы, и он исчезнет в воздухе, совсем бесследно. Ветер — отрезвляюще холодный, обгладывающий человеческие кости, к которым Люси может прикоснуться: они ведь прямо перед ней. И чьи-то всхлипы, подрагивающие плечи, перепуганное лицо со стеклянными глазами — когда-то и она была такой. Всего несколько секунд полной тишины… А тело уже будто не её, им словно обладает кто-то другой, непохожий. Теперь Люси легка, податлива, теперь она далека от этого места и бесцельно парит над городом кошмаров. И её ничто не смеет не тревожить. — Ещё я слышу твоё сердце. Слишком близко. Оно очень спокойное сейчас, представляешь? — говорит он тихо, почти убаюкивающе, и с улыбкой наблюдает, как девушка немного заваливается на бок, опустив голову на плечо. — Я не хотел бы, чтобы ты умерла. Вернее… я просто хочу, чтобы ты… была рядом. И нигде больше. Чёрт… что... со мной происходит? — он усмехается самому себе и смотрит, как девушка всё больше расслабляется, и, когда её волосы едва касаются его щеки, резко дует ей в лицо. — Люси, не спи. Нам пора. Опять лёгкая одышка и широкие шаги вдоль безлюдных улиц, где постепенно рябеют колючим инеем стены покинутых зданий. Ощущается естественная неподвижность этого мира, хотя раньше — Люси уверена — он точно дышал. И дышал полной грудью, с громким вдохом и выдохом, жадно вбирал в себя весь воздух... И дышала земля, и дышало небо, а сейчас только холод далёкого тумана касается своими пальцами озябших женских рук, скользит по треснувшим стёклам линиями искуснейших узоров, застывает перед глазами крохотными снежинками — молчаливо властвует, беззвучно смеётся и резвится, как мальчишка во дворе. А переломанный асфальт становится всё более схожим с дешёвой мозаикой, и чем ближе бункер, тем чаще проглатывает земля подошву уже стоптанных ботинок. — Расскажи мне что-нибудь, — она провожает взглядом деревянную скамейку, которая одиноко расположилась около переломанного, давно иссохшего ствола дерева. — Не важно что… Просто расскажи. — К примеру, что? — То, что тебе приятно. Может, какие-то счастливые моменты, люди, места. — Приятно? — он грустно смеётся. — Прямо какой-то мазохизм. Лучше расскажи мне, Люси, что тебе приятно, — Нацу замечает, как она напрягается, и ему становится совсем весело, до горьких насмешек над собой: он нехотя делает ей больно, правда. — Хотя молчи. Я знаю всё. Счастливый момент? Наверное тот, когда ты поняла, что бункер стал домом. Люди… пусть это будет Грей и его друзья. Место — рядом с этими людьми: не важно где. Я прав? — Прав, — Люси закусывает губу. — Ты знаешь обо мне всё? — и спрашивает серьёзно, бесцветно опустив взгляд к раздробленному асфальту. — Нет. Думаю, только самое очевидное. Нацу оборачивается к ней, пытаясь узнать в общих чертах ту Люси, к которой — забудь это чёртово слово — привык за это время, но не видит её, не может найти то, что ему так нравилось — только бледные, сжатые в тонкую полоску губы, опущенные к земле глаза, спрятанные в карманы руки, которые она безуспешно пытается согреть. А он пытается согреть ею своё сердце. Но так же безуспешно. Так же нелепо. И вдруг сдаётся: ей, самому себе. — Когда я проснулся в этом городе и встал на ноги… вот мой самый счастливый момент, — девушка впервые за всё время поворачивается к нему, а он лишь пожимает плечами, усмехаясь. — Тогда я не знал почему. Я просто был счастлив, и остальное как-то не волновало, — от такой простой искренности пространство вдруг уютно сомкнулось вокруг них, мир изменился за мгновение и стал по-детски приветливым, а в глазах «его ручного тепла» вновь замелькали приятные живые чувства. — Люди? Их было много. Я знал почти каждого, кто появлялся тут. Неудивительно. Я просто много гулял и никак не мог нарадоваться. Хах, а я ведь даже не знал, почему был таким счастливым… — Нацу привычно растрёпывает волосы, задумчиво посмотрев на небо. — Да, этот город стал мне тем самым любимым местом, про которое ты спрашиваешь. Но больше всего мне всё-таки нравился тот парк. Почему-то я видел в нём зелёные деревья и много-много цветов вместо пепла. — Ты спросил вчера, помню ли я его. Я не помню, — и Люси становится так грустно, будто она забыла то, что когда-то давно сердечно клялась не забывать. — Но он мне показался… знакомым. Я точно видела его раньше. Это… как-то связано с тобой? — Как-то связано... — повторяет он шёпотом. — Я хочу вспомнить. Это важно для меня, понимаешь? Нацу улыбается ей с каким-то остервенением и лихорадочно отводит взгляд к белому туману. — Вот мы и пришли. Ты хоть помнишь, что нужно делать, старушка? Нацу едва пошатывается, когда слышит собственный голос. Смехотворно. Так старательно пытаться изображать кого-то другого, ломать себя и лишать всего лишь для того, чтобы в будущем не было что терять, и вдруг неожиданно услышать настоящего себя и удивиться; познакомиться, узнать заново и неожиданно осознать, в кого превратил себя и кем был на самом деле всё это время. Кем является настоящий Нацу?

Ты действительно не знаешь?

Он задыхается — глубоко внутри. Его сердце неистово колотится. Оно вопит. Нацу не слышит — только чувствует вибрации звука всем своим естеством. Будь проклят, Нацу. И твоё имя. — Конечно. Я ещё не настолько стара, — пытается отшутиться Люси, но выходит так же как и у него — неудачно. — Задержать дыхание. Быть рядом. В этот раз я возьму тебя за руку? Неуверенное касание пальцев, горячих и слегка тёплых, — и моментальное отторжение этого всей его чёртовой, выпотрошенной сущностью.

Да, да, о да-а-а. Возьми её руку, ох, не томи же меня. Не томи себя. Да, ладонь к ладони. Сожми сильнее. До хруста.

— А есть выбор? — спрашивает он, громко неестественно расхохотавшись. — Иначе ты потеряешься. А у меня в планах добраться к бункеру с тобой. — Это радует, — и вопреки таким словам она обеспокоено смотрит на него, и Нацу отчего-то чувствует, что она видит его… просто его: настоящего, без этого осточертевшего панциря, который сросся с кожей. И становится не по себе. — Твои глаза опять… Может, лучше… Нацу не отпускает её маленькую ладонь. И не даёт ей отпустить его, обжигающую намертво сжимающими пальцами. Что он творит? Отпусти.

Признайся, ты просто любишь смотреть на лица, искажённые болью. И страхом. Нет-нет, не ври. Я знаю о тебе всё. Если ты не знал: я и есть ты.

И, кажется, настало то самое время, когда необходимо закрыть глаза, повернуться лицом к бездне и… вдохнуть. Просто принять всё это. И не противиться. Достаточно. — Если ты сейчас отпустишь, — медленно отчеканивает Нацу, постепенно расслабляя пальцы, — я больше н-не смогу… — и так сложно подобрать нужные слова. А Люси понимает и без них. Его ладонь сжимают в ответ ещё сильнее, чем он до этого. И со стороны звучат тихие, едва отличимые от шёпота ветра слова: — Скажи мне: под ногами нет пепла — и я увижу землю, усеянную весенними цветами. Скажи мне: над головой нет грозовых туч — и я сразу почувствую кожей солнечное тепло, зажмурюсь от яркого света. Скажи мне то, что видишь. И я увижу то же. Будь то маленький парк или весь мир. Ты понимаешь?..

Сломай ей хребет самостоятельно. Если это сделает другой монстр, будет больнее.

— Как ты можешь быть такой? Я ненавижу это, — выдыхает он, — и обожаю. Такое чувство, будто ты никогда не пропадёшь. Это обезоруживает. Это рушит всё, к чему я привык. — Я… — Люси, внутри меня живёт кто-то другой. Он всё слышит. Он говорит со мной. Он сводит меня с ума. И я не всегда могу дать ему отпор, понимаешь? Он не просто просит меня убивать, он прививает мне это желание. И оно растёт. Становится крепче. Сильнее. Иногда я начинаю путать, кто из нас настоящий. И бывает, я даю неправильный ответ. Это страшно. И от этого невозможно убежать, ведь он часть меня, и он всегда рядом. Моё сердце… напополам — с этим ничего нельзя сделать. — Я тоже буду рядом. И я помогу тебе, если ты запутаешься.

Как интере-есно. Надолго ли?

Вдруг настаёт тишина. — Он что-то сказал? — неуверенно спрашивает Люси, слегка сжимая его широкую ладонь. Нацу смотрит на неё, останавливаясь взглядом в добрых глазах, и уголки его губ едва приподнимаются. — Хочет проверить, насколько долго сможешь остаться со мной. — Ответишь ему?

Ответишь?

Нацу широко улыбается: — Навсегда? И после секундной тишины мысли разрывает громкий трескающий смех. Но Нацу словно не слышит его, делая первый шаг в холодный мир.