В осколках твоего мира

Когда она проходит мимо старых домов, томящих в своих стенах тишину не скрипящих под ногами досок и мрак навсегда угаснувших свечей, внутри, кажется, застывает одинокая, едва различимая печаль. Может, когда-то очень давно, тишина этих улиц не заставляла бояться: она просто не существовала в детском смехе, в материнских колыбельных на ночь, в уютных разговорах, что греют больше, чем кружка с горячим чаем в ладонях или пушистый плед на плечах. А было ли? Нацу кратко оборачивается, словно почувствовав, как утихает её сердцебиение, полностью растворяясь в спокойствии города; неуверенно сбавляет темп, ещё не до конца доверяя себе, и чуть не касается её плеча. Выдыхает. В мыслях его отзвук чужого рычания, в руках нечеловеческая сила — посторонняя, не свойственная живым, но он контролирует её. Пытается. — Всё ведь могло быть иначе, — шепчет Люси, отвечая на его немой вопрос, и переводит взгляд на знакомые места. Она их почти помнит. Они, слегка искажённые, совсем другие, постоянно мелькают перед ней неясными образами прошлого. Когда-то, возможно, Люси их видела, только глазами другого человека, уже умершего. — Не могло, — отрицательно качает он головой, полностью теряя взгляд в белом небосводе. — Этот город с самого начала был таким, я почти уверен. Будто его создали уже разрушенным. В нём никогда не было настоящей… — Жизни? Нацу едва улыбается, растрёпывая волосы, и жест этот, простой, непроизвольный, напоминает Люси о чём-то давнем, но оставшемся в сердце навсегда — настолько оно ей дорого. — Успокаивает, да? — мысль об этом. Люси молча соглашается, внимая отчаянным крикам чёрных птиц над головой. — Ты так уверен. Почему? — Разве не понятно? — заглядывает в глаза, как только он умеет — до её быстрого сердцебиения. — Так легче принять эту реальность. Люси затаивает дыхание. Она её уже приняла, какой бы эта реальность ни была: жестокой, ломающей, ощетинившейся телами мёртвых друзей и монстров. Почему? Она и сама не знает. Лишь улыбается про себя, не смея отвести взгляд от человека рядом. И дышит — точно воздухом — его глазами, голосом, жестами. Отчего же он ей так необходим? С трепетом просит: — Расскажи мне о прошлом. Слова битым стеклом впиваются в его сердце, безумным огнём опаляют душу, вязкими воспоминаниями наполняют лёгкие — не вдохнуть. Неаккуратные мазки красок прошлого стремительно закрашивают иссохшую землю под ногами — теперь подошва ботинок стучит по черепицам крыш, металлическим трубам, шершавым камням, а вокруг город чудес и небо — бескрайний океан пылающих звёзд. В лицо и ладони ударяет холодный ветер, который обволакивает, дарит ему невидимые крылья — в прыжке он ощущает невесомость и недосягаемость, свободу. Сердце стучит так быстро, что не верится, его ли оно — такое большое, живое, искрящееся — замирает в груди, когда он парит над пропастью, и отбивает ритм бурлящего в венах экстрима, когда под ногами вновь появляется опора. Он любит летать. — Нацу?.. Нет. Любил. Настолько сильно, что и не заметил, когда крылья поддались чужому неподвластному ему пламени, сгорели, оставив шрамы на спине и обугленные отростки под кожей. Навсегда. «Ты больше не сможешь ходить». Кричал ли он тогда? Нацу отрешённо смотрит на руки — не по ним ли только что били холодные потоки сопротивляющегося воздуха? — проводит угасающим взглядом по линиям на ладонях, читая в них, во множестве маленьких рваных морщинок, историю своей жизни, выцарапывает страхом по коже неглубокие раны — сразу заживут, он знает. Шептал ли? Женские пальцы касаются его ладоней приятным теплом, еле ощутимой нежностью, дрожащим волнением — и Нацу отшатывается, тяжело дыша, панически давясь воздухом, который — он уверен — только что имел привкус сказок, а сейчас лишь пеплом оседает в носоглотке, застревает в горле горькими першинками и душит, душит, душит... — Всё в порядке? — обеспокоенный голос пощёчиной приводит его в себя, громким эхом застревает в мыслях: «Очнись». — Нет, — он кашляет, трясёт головой и, через силу отрывая взгляд, вновь видит миллионы сверкающих огней: под ногами — фонари, машины, окна, над головой — звёзды, желания, мечты. — Забудь, Люси. У нас мало времени. Его шаги становятся шире и быстрее. Расстояние несколько метров, стена до облаков. Люси идёт за ним, тревожно заглядывая вдаль, туда, где небо касается земли, спадает не дождём и не снегом — холодным туманом самого настоящего, но опасного чуда, под которым, сквозь тонны промёрзшей земли, её ждут. Ждут ли ещё? Конечно. Иначе и быть не может.

***

Джувия не плачет. В морских остекленевших глазах тонет неподвижное отражение человека напротив, а вместе с ним — жизнь, прикованная алыми бинтами к зияющим дырам на теле, тонкими нитями вен к сердцу в груди, чувственными пальцами рук к душе внутри. Верит. Его руки холодные. Они всегда были холодные. Правда, раньше, касаясь их, она чувствовала каждой клеточкой тела тепло: оно мягкой заботой оберегало сердце Джувии, грело в огрубевших мужских ладонях её мечты и подталкивало научиться любить, забыв о страхе существовать. Грей поддерживает её связь с этим миром, неосознанно давая ей смысл каждый день просыпаться. Не только ей — всем, кого он знает. Такой уж он человек — отзывчивый, добрый. И глаза у него одни такие на всём белом свете — они умеют улыбаться даже когда его губы остаются неподвижны. Он подарил ей многое: дом, подругу и себя самого. — Что ты делаешь? — Люси с интересом заглядывает через плечо Джувии, щекоча оголённую кожу кончиками светлых волос. — Ах! — сердце стучит очень быстро, щёки краснеют, а испуг от того, что это мог быть сам Грей, заставляет неуклюже упасть на куски ткани всем телом, отчаянно защищая новоиспечённый «сюрприз». — Люси! Джувию нужно было предупредить, а не подкрадываться на цыпочках, — обиженно заявляет девушка, понимая свою оплошность: забыла закрыть дверь. Люси виновато улыбается, пожимая плечами: — Так что же? Шьёшь? Впервые вижу, чтобы ты занималась подобным. — Тш-ш! Тш! — такой стыд Джувия давно не ощущала. — Господин Грей может услышать… — и незаметно сгребает к груди покромсанные лоскутки разных цветов, которые обязаны были стать хоть чем-то напоминающим тело и одежду для куклы. Люси пыхтит и хмурится, насмешливо пародируя Джувию, а после с выдохом валится на кровать, лениво распластавшись на ней. — Знаешь, я могу помочь, если что, — она задумчиво смотрит в потолок, — хотя я думаю, что Грей будет рад всему, что ты сделаешь для него. Даже если оно не удастся. — Джувия сделает всё сама. И хорошо. Джувия будет стараться. Ведь это для особенного человека. — Если что — я рядом. А, кста... В комнату впрыгивает Грей, скользит по полу ногами, чуть ли не падая к Люси в кровать, тяжело дышит, опираясь одной рукой в колено, а другой обессиленно тыкая в воздух. А после нескольких секунд отдыха эмоционально кряхтит, удивляя не только новенькую Люси, но и упавшую на стол Джувию, которая с наслаждением ловит каждый его взгляд. — Не представляете, что я раздобыл! Победно выставленный вперёд предмет несколько секунд остаётся неопознанным, после чего звучит неуверенное предположение Люси: — Фотоаппарат? Когда она с дрожью опускает голову к его груди, волосы бурлящим водопадом спадают вниз, щекочут приятными брызгами бледную мужскую кожу — не слышно его биения. Слишком громко. Затаивает дыхание и с болью впивается ногтями в ладони — её сердцебиение отдаёт в барабанные перепонки, прыгает в горле неприятным комком и пульсирует в венах очень громко. В его груди тишина. Он что-то довольно мурчит про свои ловкость и смекалку, между тем рассказывая, что вряд ли у кого-нибудь есть что-то подобное, валится на пол, лёгким похлопыванием приглашая сесть рядом. Когда Джувия обнимает Грея со спины, а Люси касается своим плечом его, он обеспокоенно выдыхает: — Это наши воспоминания. Давайте сохраним их? Навсегда. — Прошу… — О чём Вы? Джувия помнит каждую секунду проведённую с Вами. Для этого не нужны фотографии. Грей смеётся — слишком легко и непринуждённо — накрывает своей ладонью её руку, закрывает глаза. — Пока… — осекается, — пока что Люси в меня не влюбилась. Вот-вот, и забудет. Да, Люси? Пора исправляться. — Сейчас мы исправим, — Люси нервно хрустит костяшками, а после смеётся, легко щёлкая Грея по лбу. — За что? — Господина Грея не разрешено бить! Руки замирают около его сердца в отчаянной молитве. Разняв разбушевавшихся девушек и усадив их на свои места, Грей прижимает их к себе и мягко просит: — Улыбайтесь! — Я прошу тебя… Этот шёпот едва существует на пересохших губах, но на самом деле Джувия кричит так громко и надрывно, что там, у самого неба, её должны, просто обязаны услышать...

Улыбайтесь. Улыбайтесь. Улыбайтесь.

…однако услышали не те. По спине проходит могильная дрожь, когда рядом скрежещет оконное стекло.

***

Перья воронов чёрным снегом падают с неба. Они кружатся в воздухе металлическими нитями из спутанного клубка птиц над головой, застывают перед глазами тревожным откликом биения крыльев, ложатся под ноги мрачным ковром в никуда. Хрустят, ломаясь под подошвой. До скрипа крепко сжатых зубов. — Нацу, подожди меня, — рукоять топора плавится под жаром вспотевших ладоней, а портфель знакомо тянет к земле. — Скажи, что всё в порядке. Так должно быть, да? Он оборачивается, растягивая губы в кривой усмешке: — Если я соглашусь, ты мне поверишь? — Да, — честно признается она. Холод зелёных глаз встречается с карим теплом и, не отступая ни на мгновение, тает. — Глупо, Люси, — с нежностью. — Знаю. В стену дома с глухим хлопком врезается ворон, замертво падая на камни тротуара. Когда Люси заглядывает ему в глаза — не специально, лишь пытаясь спастись от созерцания растерзывающих друг друга птиц — она начинает различать в гортанных криках чужой страх. — Боятся... — Не слушай, — отрезает Нацу, — и держись поближе ко мне, хорошо? Он нервничает, Люси видит это настолько чётко, что становится не по себе. Но когда она послушно начинает идти рядом с ним, следуя ритму уверенных широких шагов, становится легче — ему и ей. Просто от того, что Люси почти касается его спины, просто от того, что её дыхание почти ощутимо его кожей — тепло. И такое чувство, будто так не должно быть. Не с ним, не здесь. Он — монстр: не тот, кто достоин быть нужным, не тот, кто в ком-то нуждается. — Далеко мы не убежим. Нужно спрятаться, — недовольно изрекает он, через время останавливаясь под навесом очередной пятиэтажки. — От твоего сердцебиения так много проблем. Девушка хмурится, молча наблюдая за тем, как парень без энтузиазма дёргает ручку, сразу же падает на колени, ищет что-то в карманах, привычно сдувая чёлку, упавшую на глаза. Ей это нравится. — Всё для тебя, — слабо злится она. — Я прекрасная приманка для Пустых, которых ты любишь убивать. — Да нет, просто из-за него ты меня раздражаешь, — не отвлекаясь от дверного замка произносит он и задумчиво добавляет: — Или не из-за этого?.. И Люси улыбается. — Ты чего? — Нацу удивлённо смотрит ей в глаза, будто почувствовав эту улыбку. — Ты мне нравишься таким. — Люс… — Я хочу больше узнать о тебе. Хочу увидеть твою улыб… — Замолчи хоть на секунду. Чёрт, — раздаётся щелчок, и Нацу подрывается, открывая дверь и хватая Люси за руку. — Я ведь тоже слышу его, твоё сердцебиение. Дверь тихо закрывается за её спиной, во рту привкус пыли и цемента. — Если подобные слова так действуют на тебя, то лучше вообще молчать. И мне, и тебе, — нравоучительно продолжает Нацу, ведя её за собой выше по лестнице. Пусть он и говорит недовольно, но Люси ощущает тепло его руки, ощущает, как его пальцы сжимают её ладонь — бережно, с непривычной ей нежностью. — Да что такое?! — резко останавливается он, не доходя до конца лестницы на четвёртый этаж, и поворачивается к ней лицом. — Мы молчим. В чём сейчас проблема, Люси? — рычит. — Слишком быстро. И громко. Я с ума сойду. Сделай с этим что-нибудь. — Я не хочу. — Ты смеёшься?.. Нацу запрокидывает голову, нервно прокручивая глефу. Злится. А Люси лишь сильнее сжимает мужскую руку, привлекая его внимание. — Именно поэтому, — она отчаянно не смотрит ему в глаза, только сейчас замечая глубокие трещины на ступенях под ногами, которые обнажают покрошившимся цементом поржавевшие прутья. — Не отпускай мою руку. Ещё немного. Хорошо? — Только немного. Люси теряется из-за подобного ответа: Нацу должен был оскалиться и с силой прижать её к стене — она была готова. И когда в спину должен ударить холод камней, на шее остаться следы от звериной хватки, а над ухом раздаться безумный рык или смех… Люси чувствует всё то же тепло, слышит хриплый сдержанный голос и видит перед собой его спину. Гул от их шагов заполоняет молчаливые лестничные пролёты, раздаётся протяжным эхом по этажам, бьётся в двери настойчивым зовом и стучит, стучит, стучит… Если бы Люси слышала это беспрерывно, неумолимо долго и неуклонно, если бы ей не помогала заснуть в этом шуме даже бешеная усталость, если бы её разум давно забыл, что значит мгновение тишины, она бы сошла с ума. — Прости меня. Нацу не останавливается, лишь спешно ведёт её мимо старых исцарапанных когтями дверей к самой дальней из них, где чёрной паутиной трещин зафиксирован ужас прошедшей-несуществующей войны. — Чёрт, только не извиняйся, — его реальность вновь дрожит, сознательно режет свою оболочку о тонкие нити воспоминаний — тот парк, эта улица, эти здания. Её глаза. — Я сам виноват. Во всём. Сам. Он быстро отпускает её ладонь — и вновь непривычный, словно чуждый ему холод на том месте, где её пальцы касались кожи; открывает двери показательно спокойно, а шёпот, те разложившиеся останки человеческого голоса, вновь неразборчиво просит его об услуге.

Кого угодно. Убить. Кого угодно. Сейчас.

Люси с всегда присущим её взгляду детским любопытством разглядывает комнаты, аккуратно переступая разбросанные после погрома вещи.

Кровь будет тёплой. Обещаю. Согреешься.

Он запирает дверь с необходимым его сознанию треском. Бросает глефу подальше, добивая уцелевшие статуэтки, лежавшие около полок. Очнись. Прислоняется к холодной слегка потрескавшейся стене лбом и ловит взглядом знакомые — до стона — моменты: первая её улыбка, первое её слово, первое её касание. Проси его так проникновенно, как только можешь. Моли, шипи, рычи — долгой чередой мук заставляй поддаться. Ломай сознание постоянным биением и постепенно распространяйся по уже зажившему сердцу. Он не тронет её. Ни за что. — Нацу, иди сюда, — негромко зовёт его Люси, а после продолжительного шуршания и звука шагов выглядывает из-за стены, — Нацу? Он поднимает голову, смотрит на неё — безнадёжно просто, без особого смысла. Да, всё определённо могло быть иначе. Люси мягко хмурится: — Твои глаза опять потеряли цвет, — они уже не его. — Это потому, что ты зол? Парень пытается улыбнуться, но на лице проклятый им оскал. Отчего-то хочется смеяться. — Я не зол, — он отрывает руки от стены и приближается к девушке, — просто голоден.

О, да! А человек так близко… Невыносимо, не правда ли?

— Точно, — Люси мгновенно берёт портфель и, присев на корточки, активно ищет что-то, копоша вещи руками. — Что ты творишь? Нацу валится на пол рядом с ней, только сейчас осознавая, как же он всё-таки устал, и заглядывает внутрь. Девушка вздрагивает, издаёт непонятный ему звук, моментально краснеет и, прижимая портфель к успевшему разбушеваться сердцу, поворачивается спиной, хорошо приложившись задом о пол. — Эй… — Там есть то, что тебе не надо видеть, — смущенно бурчит она, продолжая поиск в странной и довольно неудобной позе. — Ты серьёзно? — он неосознанно вздёргивает бровь, по привычке поправляя чёлку рукой. — Не буду я смотреть. Не интересует. Люси недоверчиво скукоживается, но через несколько секунд расслабляется, явно посчитав, что он неспособен гоняться за ней по полуразрушенной комнате, пока за стенами бродят монстры. Этих же секунд ему и хватает, чтобы отбросить несколько сотен догадок и, подобрав нужный момент, прильнуть к её спине, прижать к себе, крепко и сильно обхватить руками. Портфель неуклюже бухается на бок. А её сердце сходит с ума. — Как нелепо, — говорит он ей на ухо, когда предприняты первые попытки освободиться, — и глупо. Что же там такое? И тянется одной рукой к портфелю. — Ты ведь понимаешь, — Люси чуть не доходит до нервного смеха, отчаянно отталкиваясь ногами от пола, чтобы сдвинуть Нацу подальше от того самого блокнота с его портретом, — если ты увидишь это, твоя жизнь не станет прежней. В ответ ей лишь непонятно мычат, видимо полностью сконцентрировавшись на цели. Его это точно забавляет. Только через несколько минут немой битвы Люси догадывается отодвинуть портфель ногой, после чего слышит тяжёлый выдох. — Я устал, — его хватка слабеет, — но если бы мне не пришлось терпеть твоё сердцебиение и уж тем более бояться переломать тебе рёбра, я бы точно забрал, — Люси оборачивается, заглядывая ему в глаза. — Это между прочим. И вновь она улыбается, даже тихо хихикает, отползая от него, и продолжает шуршать вещами. — Я не понимаю, — чёрт, кажется, он обожает эту черту в ней. — Я сказал что-то… приятное? — Я просто люблю, когда ты становишься прежним, — не давая Нацу обдумать сказанное, она протягивает пакет с печеньем. — Держи. И вновь его удивлённый взгляд. — Что это? — Печенье. — Но ведь люди не нуждаются тут в еде. Зачем? — Нацу знакомо наклоняет голову вбок, отчего его чёлка падает на глаза. — Вы физически не можете ощущать голод. Зачем вы... чёрт, — он смотрит на неё как прежде, как когда-то давно. — Отвратительно. — Это моя иллюзия. Я не кушаю это только потому, что это невыносимо вкусно, — Люси усаживается напротив него и открывает пакет, доставая шоколадную вкусность. — Я просто хочу быть обычным человеком. Разве не странно, что мы можем существовать, не питаясь, хотя даже монстры, как хищники, добывают себе пищу? Это… — она задумчиво крутит печенье в руках и улыбается, — пугающе. Ну так что, будешь? — Я не смогу. Даже если бы хотел. — У меня нет ничего другого. Могу дать тебе пожевать мою руку: всё равно заживёт, — и протягивает ему её, с серьёзным видом закатывая рукав. — У меня аллергия на тебя. Убери это. — Тебе больше такого никто не предложит. Либо печенье, либо я. Сначала Нацу раздражённо смотрит на неё, после отводит взгляд и качает головой, всем своим видом показывая, что всё это безмерно глупо, но сдаётся: притворяется, будто действительно выбирает — и выбор этот очень сложный, почти невозможный. Люси лишь недовольно косится на него некоторое время, но когда она случайно, в полной сосредоточенности ловя каждый его взгляд, надувает щёки, парень не выдерживает. И начинает смеяться. С лёгкой хрипотцой, так приятно и тепло, с искренностью детских сказок, которые Люси любила читать в бункере. И она перестаёт дышать — не специально, просто неожиданно осознавая, что ей это вовсе не нужно — и лишь с упоением запоминает это мгновение как можно детальнее: за окном безумные вороны, вокруг сплошной погром, а его черты лица такие родные, смех такой солнечный, будто действительно согревающий. Надоедливое сердцебиение вновь безжалостно подводит хозяйку, заставляя Нацу вздрогнуть и посмотреть на неё так, что становится стыдно. А после неловкого молчания Люси улыбается ему совсем по-доброму, пожимает плечами и шепчет: — Прости. — Ты неисправима, — он грузно опускает голову, не создавая ни единого звука около минуты. — Я больше не чувствую Пустого. Но он точно преследовал нас, ещё с того момента, когда мы ломали решётку. Я чувствовал его присутствие. — Этот Пустой второй тип? Ты поэтому его боишься? Нацу смотрит на неё исподлобья: — Я не боюсь его. Я боюсь за тебя, — осекается, скалится, прикрывает белые глаза. — Чёрт возьми. Это больше не имеет значения. Имеет значение то, что заставило его отступить. — И что это? — А ты прислушайся. И только сейчас она замечает, как медленно, совсем неспешно набирают силу знакомые ужасающие звуки, как ласково заставляют они дрожать оконные стёкла, как мягко, едва касаясь, ползут вверх по стенам, а после падают, резко вколачивая в череп новые тональности. — Сирена. И даже если перейти в другую комнату, беззащитно вжаться в дверцу шкафа, спрятать уши в ладонях и тихо напевать что-то своё — она всё сильнее гудит в ушах, бьётся о стенки черепа проклятым завыванием. И криками. Птиц, людей, а может и монстров. Руки начинают дрожать. Становится больно. Больнее. И она уже не понимает: то ли напевает вслух, то ли плачет навзрыд. Больнее. И внутри всё трещит. Люси чувствует, как её неожиданно притягивают к себе, и она прижимается спиной к широкой груди, отчётливо ощущает, как её руки накрывают большие мужские ладони. А дальше — тихая пустота. Очнётся она через несколько часов на руках у Нацу, в тёплых объятиях. Вспомнит всё и ужаснётся. Бережно сотрёт кровь из ушей с его шеи, позовёт — тихо, почти шёпотом. А когда он откроет глаза — через час или два — расплачется. Будет гладить его дрожащими руками по голове, будет что-то говорить, хмуриться и смеяться, ругать и благодарить. А после заметит, как он счастливо улыбнётся и ослабленным руками подтолкнет её к себе, положит голову на грудь, и выдохнет: — Такая тишина.