Пляски мелких бесов [сборник]

      [ooc|au|pg-13 — r|герои старше 18|гермиона заканчивает обучение|омп|намек на underage]       Разит дерьмом.       Закат алым капает за горизонт, и нежная дымка потревоженной стаей розовых фламинго заволакивает небо, тепло растекается над причудливыми башенками женского пансиона «Пристин», издалека кажущегося кукольным домиком. Ржавый скрип нестройно вливается в робкие мотивы цикад. От земли веет вечерней прохладой и тихими сплетнями ветра, ласкающего одинокое поле и покрывшиеся мурашками ножки одной из воспитанниц пансиона.       И все же разит дерьмом.       Гермиона Грейнджер сильнее сжимает холодную ручку грязного ведра, словно извиняясь за его бестактность, и брезгливо отводит голень от металла. Она кидает последний взгляд на «Пристин», и черное чрево особняка поглощает девушку.       Лестница в подвал кажется бесконечной, а от каменного пола веет могильным холодом. Квадратные каблуки туфель неистово клацают о бетон, ведро истерично подвизгивает, почти заглушая протяжные завывания, доносящиеся от одного из запертых подвальных помещений, мимо которого летит Гермиона.       Порой ей кажется, что несмотря на всю убежденность в своей правоте, ей никогда не достичь безукоризненного равнодушия к этим тварям. Иногда она даже думает, что ей их немного жаль.       За спиной со стуком закрывается тяжелая дверь, пробуждая многолетнюю пыль под ногами. Гермиона, словно нежеланная гостья, неловко оправляет подол черного форменного платья с неприлично белыми и чистыми в этой грязи и темноте воротничком и манжетами. В слепой холодной коробке страшно неуютно, свет из грязного окошечка под потолком слабо освещает маленький пятачок в центре и почти совсем не освещает юношу в углу.       Он сидит так уже несколько часов: голова опущена, отросшие грязные патлы прячут взгляд, пригвожденный к бетону, на котором чернеет приковывающая к стене ногу цепь. Облокотившись на широко расставленные колени, юноша прижимается покатой спиной к стене. Гермиона ежится, представляя, как ему, наверно, холодно. Или как ему больно. На потасканной рубашке рядом с запекшейся кровью видны свежие следы, а из воспалившейся раны по предплечью проклятая, еще горячая, торопится к запястью, рисует кривые меридианы на ладони, срывается с кончика пальца, окрашивая с тыла грязный ноготь.       Дно ведра звонко бьет бетон, но юноша даже не вздрагивает.       — Малфой, — обычно Гермиона не запоминает имена таких тварей, но этот необычно долго живет в своей коробке, став уже неотъемлемой частью распорядка дня гостей особняка. Гермиона думает, что он загостился. — У тебя осталось несколько часов, — сообщает она бетонным стенам, но отчего-то все еще не чувствует удовлетворения.       Она комично слегка пожимает плечиками. Носки туфель решительно шоркают в отсыревшей тишине, и тишина отскакивает от стен. Гермиона глупо стоит в пятачке такого же грязного, как и все вокруг, света и молчит. Молча вздыхает и молча тянется к алой ленте, аккуратно завязанной бантом под белым воротничком. Молча цепляет пальцами кончик и молча тянет его вниз. Лента змейкой скользит к ногам. Гермиона возвращается к юноше, настороженно подходит ближе, чем позволяют правила.       — Пожалуйста… — жалко сипит она, и просьба не делать резких движений вцепляется в глотку, не желая выходить. Гермиону бросает в краску, она кусает внутреннюю поверхность щеки, топя в боли презрение к себе и стыд за столь жалкий вид. – Я просто хочу помочь, — шепчет она, опускаясь рядом.       Малфой пугающе неподвижен, и Гермиона решается прикоснуться: макает подушечки пальцев в горячую и проклятую, прикладывает к ране ленту — та мгновенно мокнет, чернеет, словно охваченная гангреной. Такое нужно обрубать. Сразу.       Гермиона хмурится, закусив губу, вертит ленту вокруг предплечья, когда теплая ладонь накрывает ее дрожащие красные пальцы. В полумраке круги под глазами кажутся черными. Гермиона думает, что у такого чудовища не может быть столь глубокого взгляда. А еще думает, что должна закричать, ударить или просто убежать, но не прислушиваться к ощущениям под его пальцами, которые предпочли дрожащим рукам пылающие щеки, губы цвета его боли, которые она может позволить себе только за стенами пансиона, и вьющиеся волосы, пахнущие вечером и прохладой снаружи.       — Ты такая же, — шепчет у самого уха, и шепот россыпью мурашек оседает на плечах и шее.       Лента летит в лужу крови. Гермиона сглатывает соленую кровь, сочащуюся из нижней губы Малфоя. Малфой сам кровь, горячая и проклятая. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ. . .       Гермиона спешно поправляет чулки и одергивает юбку. В глаза лезут растрепанные волосы. Она, обнаженная клочком замызганного света, чувствует себя похуже, чем на экзамене по французскому прошлым летом: мучений Малфоя словно и не было никогда, он не спешит прикрываться, нахально и открыто рассматривает в ней то, до чего способен добраться, а потом снова шепчет:       — Ты такая же.       — Что?       Гермиона вздрагивает, словно забыв о его присутствии. Ах, да. Ей даже на миг почудилось, что он сказал это впервые только что, и она даже уверила себя, что ничего не понимает.       — Ты ведьма, и тебе нужна моя помощь, — уточняет Малфой, тихонько поигрывая прикованной к щиколотке цепью.       — Нет, — говорит твердо, — нет, нет-нет-нет… нет! - с вызовом повторяет Гермиона, почти не глядя. – Ты лжец, я не такая, как вы, я не монстр, — ей хочется звучать угрожающе, но получается жалко и затравленно, — я не околдовываю девушек, которые просто хотят помочь! – срывается она, загнанно дышит, а потом, вложив всю злость, что собрала себе, швыряет в его лицо правду: — Ты все равно умрешь.       Малфой лишь продолжает ухмыляться.       Гермиона убегает от него.       — Их убил не волшебник.       Или от себя. Бежит от хлопнувшей вслед двери по бесконечной лестнице, по взвизгнувшим половицам. Со светом будто бы возвращается тепло, и воздух, и здравый смысл. Гермиона кидается в ванную комнату, пока не посчастливилось наткнуться на Марту, Карен или Молли, щеголяющих по особняку в форменном платье. Или еще хуже —самого хозяина дома.       Гермиона дергает щеколду и включает воду. Вцепившись в край раковины, с ужасом смотрит на взъерошенные волосы, смазанные следы от помады и кровь повсюду: на щеках, шее, губах. И во рту.       Остервенело сплевывает.       Вспоминает жаркие поцелуи, следы от которых горячие и проклятые, везде: на щеках, шее, губах. И во рту.       Смотрит вниз, видит то же на манжетах, собирает ткань подола — на руках и ногах. Удерживает панику в узде, но не справляется с презрением к себе. Зачерпывает воду ладонями.       Остервенело трет.       Вспоминает его повсюду: руки, грудь, бедра. И в себе.       Со всей ненавистью пинает ванну — зажимает ладонью рот, глотая вскрик боли. Сползает на пол и кусает руку. Мелькает мысль, что кровь с лица уже смыли слезы. Сильнее кусает руку. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ. . .       Гермиона не перестает думать о его словах. Нет, разумеется, она не относится к ним, в ней нет и капли их проклятой крови, кроме той, что успел запустить в нее этот лжец, но что-то пробудило в ней его последние слова. В голове мелькали предположения, о чем он мог говорить, но ничего кроме на ум просто не приходило.       Дверь автомобиля захлопнулась, заставив вздрогнуть. Иногда казалось, что профессор Морстен может залезть ей в голову, вот и сейчас он ведет себя странно, обычно разговорчивый с Гермионой, он держится отстраненно, молчит, будто видел каждую минуту ее позора, будто ему противно с ней говорить.       Морстен усаживается рядом, на водительское сиденье. Ключ зажигания – старенькому бледно-желтому Форду не терпится пуститься в путь. Позади сидят две воспитанницы пансиона, бурно обсуждающие, как еще безопасно скрывать свое отсутствие в жилом корпусе после отбоя. Гермиона же предпочитает молчать, погрузившись в свои мысли о словах Малфоя, она смотрит на еле различаемую во мраке ночи дорогу, чуть освещенную тусклым светом фар, петляющую между стволов деревьев. Дорога усыпляет, и девочки позади перестают разговаривать, видимо, также поддавшись сонному настроению.       — Где твой бант, Гермиона? – внезапно спрашивает Морстен.       Забыла.       Гермиона трусливо вздрагивает и прячет израненную руку в складках подола форменного платья, ругает себя за то, что струсила вновь спуститься в подвал за пропажей. Она с осторожностью искоса бросает взгляд на профессора и видит только его сосредоточенный профиль.       Несмотря на то что аккуратная треугольная бородка давно заиндевела от прожитых лет, как и трепетно выбритые виски, Морстен выглядит удивительно хорошо для своих годов, выбирая лучшие костюмы по фигуре. Он поправляет на носу круглые очки в широкой оправе и кажется весьма интеллигентным, а бесспорно потрясающие познания во французском придают ему особый шарм. На шее болтается бессменное кашне в крупную клетку, и Гермиона считает, что именно из-за этого он так часто болеет, укрывшись под крышей своего дома. Молоденьким девочкам нравится навещать приболевшего учителя, особенно поздними вечерами, засиживаться там до глубокой ночи, а потом под тяжелыми балдахинами в спальне рассказывать про индивидуальные уроки французского, которые он дает им. От этого у Гермионы на кончике языка появляется какая-то горечь и напоминает о себе рвотный рефлекс.       Это кажется ей перегнутой палкой, надтреснутой, разломанной, сожженной, хотя она всегда очень уважала и любила профессора, который оплатил обучение и проживание многих девочек в «Пристин», в том числе и ее. А иногда она его даже боялась.       — Мне не нравится, я решила не надевать его сегодня.       Гермиона, скорее, чувствует, чем видит, как хмурится Морстен.       Она ежится от предрассветной прохлады и равнодушно смотрит, как Малфой, привязанный к одному из столбов на большой поляне в чаще леса, приходит в себя.       Это не первый раз, когда Гермиона стоит на поляне и смотрит на пылающий огонь, слушает леденящие кровь крики приговоренных Морстеном к казни, думает, как неуместен в этот момент запах жареного мяса. Иногда она ловит себя на сочувствии к какой-нибудь ведьме, к которой успела привязаться за свои дежурства, когда нужно вынести ржавое ведро и принести еду. Но никогда раньше она, стоя перед кострами, не сжимала руки, впивая ногти в ладони так, что слезы наворачивались на глаза.       Нет, это совсем другое, просто слишком глубоко.       Пламя поглощает все тело, и лишь на секунду Гермионе видится сквозь всполохи огня столь раздражающая усмешка. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ. . .       Гермиона цепенеет. Просто стоит посреди комнаты пансиона с вытянутыми руками, в ужасе распахнув заплаканные глаза. После совершенной в подвале ошибки отношения с профессором Морстеном резко ухудшились: он стал раздражительным, а его отношение холодным, иногда казалось, что он и правда способен залезть к ней в голову, хотя она никак не могла заставить себя прекратить думать о грязном подвале, но теперь…       Гермиона точно знает, что профессор возненавидит ее за это. В уголках глаз снова скапливаются слезы, а она так и стоит, словно пригвожденная к полу, вытянув перед собой похолодевшие руки.       Рама зияет нагой пустотой, а осколки, беспорядочно отражающие все вокруг, висят в воздухе в каком-то дюйме от раскрытых ладоней. Инсталляция.       Дверь в комнату скрипит, заставляя бешено колотящееся сердце наконец заткнуться. Марта, соседка по комнате, забыла учебник. Учебник по французскому. И что-то совсем другое в его постели. Гермиона знает, Марта расскажет об увиденном, и тогда он возненавидит.       — Стой! — глупо кричит Гермиона.       Позже, глядя на ржавое ведро, она задаст себе вопрос, было ли это преднамеренно, но так и не сможет на него ответить.       Осколки больше не отражают стены, увешанные пейзажами. Кто бы мог подумать, что взгляд Марты может быть острее осколков в ее теле. Гермиона нелепо пугается, что Марта не упадет замертво, а побежит. Ей страшно от самой себя, но руки безотчетно замирают во взмахе.       Кукольная головка Марты Тэлфорд похожа на кокос, потому что трещит, как кокос. Из нее сочится что-то красное, у самого виска, мажет по дверному косяку, когда тело сдувается спущенным воздушным шариком, оседает на пол.       Марта совсем не кричала, и Гермиона будет помнить только хруст ее кукольной головы и что-то красное на стенах и дверном косяке, как бежала от «Пристин» по полю, как ноги вязли в бестолковой траве. Гермиона плакала, падала, вставала и снова бежала, она мертвой хваткой вцепилась взглядом в бледно-желтый Фордик, считая шаги до цели, а затем рухнула на багажник автомобиля, задыхаясь и хрипя от боли в глотке. В глазах темнело и звенело в ушах. Она вдыхала глубоко и больно и думала о том, что Марта так уже не может.       Сейчас Гермиона просто лежит на нагретой солнцем поверхности автомобиля и думает, что скажет Морстену. Ведь она не сбежала от своего поступка, наоборот, она совершила страшную ошибку, за которую пришла платить столько, сколько он скажет. Гермиона безучастно смотрит на дверь особняка, представляя, как оттуда выходит профессор Морстен, как загорается мучительная ненависть в его глазах. К ней, к Гермионе.       Это не похоже на то, что она себе представляла. Вычищенные ботинки замирают на месте.       — Гермиона?       Она лежит потерянной неживой куклой. Ветер шевелит выпавшую волнистую прядь, чуть покачиваются концы алой ленты, завязанной в бант, а в остальном она неподвижна.       — Профессор Морстен, помогите мне. Я грешна, — бормочет Гермиона, скользит на землю, скользит в руки обеспокоенного Морстена. Ноги подкашиваются, она с трудом идет, подталкиваемая к дому. «Ты такая же», — предает подсознание, травит знакомым голосом.       — Все в порядке, — успокаивает профессор. Он нежно обнимает ее за плечи, заводит в комнату. Гермиона дышит тяжело, и голос подводит ее, она не может/не хочет сказать, что теперь Морстен должен ненавидеть свою воспитанницу, свою любимицу.       За окном снова розовеет, солнце кажется совсем теплым, дразня скорым приходом лета. Гермионе легче, когда Морстен обнимает ее, шепчет успокаивающие слова, она закрывает глаза, чувствуя себя защищенной, с меньшей тревогой мысленно возвращаясь в комнату с кровью на стене. Все было просто ошибкой.       Морстен прижимает ее, словно родную. Больше чем родную. Она мысленно возвращается в подвал с кровью на Малфое. Подушечки пальцев нежно движутся по бедру, задирают подол форменного платья, находят край белья и влагу. Скользят.       — Вот так, моя девочка, — шепчет Морстен.       Его девочка распахивает глаза и вскрикивает от осознания ужаса происходящего. Ее руки хватают его, отнимают от себя, что лишь больше заводит. Он пошло смеется, сильнее прижимает девчонку к себе.       Ногти больно впиваются в его руки, проклятия слетают с языка Морстена, он больно хватает худые плечи, поворачивает девчонку к себе, дыша в лицо парами алкоголя, и швыряет на диван, тут же наваливаясь сверху. Потная туша вдавливает беспомощную Гермиону в подушки дивана, руки нагло лезут под юбку, а девушка все задыхается от его пропитых липких слов.       И все же разит дерьмом.       Где все твое волшебство, когда так нужно, Гермиона?       Металлическая пепельница с полки врезается в седой висок.       Жутко. Безумно. С ненавистью. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ. . .       Глядя на ржавое ведро, она задает себе вопрос, было ли это преднамеренно, но так и не может на него ответить. Спина плотно прижимается к стене, и это действительно холодно. Гермиона невольно думает о Малфое, но лишь мимолетно касается его воспоминаниями, все равно дальше уже не чувствует ни холода стены, ни боли в ноге. За несколько дней крови набежало столько, что, будь она донором, смогла бы спасти несколько жизней.       Морстен выглядит подавленным и разбитым, но даже сейчас проповедует очищение крови, щедро пуская ее тупым ржавым ножом. С ней он проявляет большее усердие, выполняя каждую процедуру точно по правилам. Его мало волнуют вопросы стерильности, ведь кровь каждого на звеньях проклята.       А Гермиону больше не волнуют его проповеди, она тщетно пытается повторить то, что делала в комнате пансиона или в гостиной Морстена. Ничего не выходит, и в конечном итоге Гермиона просто уступает, истощенная действиями своего палача.       Тяжелая дверь со стуком закрывается, пробуждая многолетнюю пыль на бетонном полу. Гермиона не хочет знать, кто это, просто смотрит, как туфли, ничем не отличающиеся от ее, постепенно приближаются.       — У тебя осталось несколько часов, — уведомляет неизвестный голос.       Любопытство пересиливает апатичное желание умереть, мгновенный взгляд выхватывает надменные черты, широко посаженные глаза и пухлые губы в усмешке. Девчонка форме пансиона «Пристин»: все то же черное платье, воротник и манжеты, алая лента, завязанная бантом, темнее обычного, словно мокрая. В крови. Ее лента. В его крови.       — Стой! – не раздумывая кричит Гермиона.       Девушка скрывается за дверью. Он скрывается за дверью.       Гермиона больше не боится, когда невозможно бледный Морстен, труся взглянуть Гермионе в глаза, вкалывает в выступающую вену какую-то дрянь, а вой за стеной очередного пленника наконец стихает; когда сознание ее покидает, а возвращается только с едким дымом и жгучим пламенем. Может, в чем-то Морстен и был прав, когда проповедовал очищение огнем. Гермиона больше ничего не боится. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ. . .       Морстен за много лет видел десятки девочек перед собой: в слезах и с абсолютно сухими глазами; дрожащих, как осиновый лист, и словно окаменевших; потерянных в жизни и уверенных, что жизнь их уже оборвалась. Но никогда прежде он не видел в девочке что-то настолько знакомое. Где-то под ребрами кольнуло и замолчало, забилось неистово, и стало страшно. Страшно, что девочка выскользнет из его вдруг задрожавших пальцев.       — Здравствуй, милая, меня зовут профессор Морстен. Я пришел, чтобы помочь тебе. Как тебя зовут?       Несколько безмолвных секунд казались вечностью, ведь именно они решают, насколько просто будет склонить ребенка на свою сторону. Морстен был готов встать и уйти, просто так упустить ценный экземпляр для коллекции, не давая шансов сердцу сбивчивыми ударами разодрать старые раны.       — Гелмиона, — тихо, но бесстрашно ответила девчушка, равнодушно глядя на взволнованного профессора, что заменит ей отца и мать, станет учителем и проповедником, раскроет глаза на правду: ее родители погибли не сами, им помогли проклятые люди, способные безнаказанно творить зло.       Воспоминания о разговорах с годами сотрутся, а убежденность лишь глубже пустит свои корни.       Год, проведенный в приюте, окажется тяжелым. Дети будут смеяться над ее странной верой в ведьм, пропитанной ядом ненависти. Она будет говорить взрослым, что волшебство убило ее мать, а те лишь станут понимающе кивать, мол, хорошее воображение, кажется, ей так легче пережить трагедию — заметят они. Но никто не заметит, как старательно в девочке взрастят ненависть.       А пока Морстен знает, что она будет особенной, просто хочет дотронуться до ее рук и чувствует что-то теплое глубоко внутри себя. Что-то, что никогда не произнесет вслух. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ. . .       Морстену нравятся такие звонки: он тут же бросает все дела, берет свой чемоданчик и в приподнятом настроении отправляется в путь в своем бледно-желтом автомобиле. Владелец приюта в Сент-Хеленс всегда знает, кому звонить, если ему привозят маленькую девочку, пережившую смерть родителей. Такие почти всегда неконтактные и представляют большую трудность.       Профессор наспех вешает на шею бессменное клетчатое кашне, хотя на улице довольно жарко – дурацкая привычка, доставшаяся ему в наследство от испуганного шестнадцатилетнего мальчишки, глотку которому пыталась перерезать собственная младшая сестра Салли. Конечно, он верил, когда она, рыдая, говорила, что не хотела этого делать, что ее заставил Том, и почувствовал невероятное облегчение, когда старик забрал гаденыша. И если бы он не боялся щуплого десятилетку так сильно, точно убил бы.       Спустя пять лет Морстен долго скорбел после смерти сестры, так и не успевшей толком расцвести в своей прекрасной женской красоте. Каждый день он приходил к парной могиле Салли и их сына, сидел там часами, вспоминая милые черты сестры, думал о ее худеньких ножках и курчавых каштановых волосах. Иногда ему казалось, что маленькая Салли так и осталась навечно его единственной любовью, чувства к которой стремился стереть оборванец Том, невзлюбивший Морстенов. Приют Вула выпустил из своих стен совершенно покалеченного человека, порой размышлял Морстен. Нет, его уже мало беспокоил шрам, но он был сломлен в душе, и думалось, что шестеренки в его голове вертятся не так, как у других. Каждый, знавший Томаса, вышел оттуда покалеченным.       Морстен перебирает ступеньки под ногами, на ходу поправляя ткань на шее, хватает шляпу с крючка и крепко сжимает ручку чемоданчика. Он проводит ладонью по пыльной полке, собирая грязь, шарит по карманам, заглядывает за дверцы шкафчика и даже вновь поднимается на второй этаж, чтобы проверить прикроватную тумбочку. Взволнованный и раздосадованный бежит к двери и врывается в лето.       Врывается в прошлое.       Déjà vu.       Она полулежит на багажнике его бледно-желтого Фордика, остекленевшим взглядом уставившись куда-то сквозь него. Лежит, словно и не было ничего, живой потерянной куклой воплощаясь из его беспокойного подсознания. Ветер шевелит выпавшую волнистую прядь, чуть покачиваются концы алой ленты, завязанной в бант, а в остальном она неподвижна. Морстен даже думает что перед ним труп Гермионы, каким-то образом пощаженный огнем, но вот «труп» моргает, алые губы раскрываются.       — Профессор Морстен, помогите мне. Я грешна.       Чемоданчик падает к ногам. Морстен снимает шляпу, прижимая к груди, и пятится вглубь дома. Гермиона выпрямляется, захлопав ресницами, всем своим милым личиком выражая непонимание, отчего дорогой профессор убегает от нее.       Она угрожающе шагает вперед, заставляя Морстена поджать все то, что способно поджиматься.       — Нет, этого не может быть, — шепчет он в ужасе, с трудом связав слова в предложение.       Гермиона дружелюбно улыбается, и на каждый шаг Морстена вглубь дома делает свой ответный.       — Да-да, милый профессор, я воплощение самого страшного греха, — ласково говорит Гермиона. – И я пришла согрешить снова. Профессор, разве вы никогда не грешили? – продолжает играть наивность, печально качает головой. — Вы же заставили маленькую девочку поверить в то, что убийца родителей – волшебник. Из-за вас эта маленькая девочка, подрастя, верила в ваши небылицы и участвовала в чудовищных казнях невинных людей, которых вы отчего-то посчитали магами, посчитали проклятыми и грешными людьми, не достойными жить. Сколько было таких девочек? Сколько было таких казненных? Вы так часто ошибались в выборе, кроме, пожалуй, пары случаев. Например, когда сделали это и со мной, – в голосе звучат нотки боли. — Вы говорили, что грехи нужно сжигать огнем, я же считаю, что их нужно смывать. Кровью, — горько усмехается она, чувствуя под подошвой неровный порог дома. — Кажется, вы всегда любили более… интимную обстановку для разговоров, — она чуть вытягивает руку, в струну напрягает пальцы и жестко манит дверь за собой.       Малфой, сидящий на водительском сиденье бледно-желтого Форда, почти высовывается из открытого окна автомобиля, подставляя лицо палящему солнцу и легкому ветру, сдувающему светлые пряди со лба. Он жмурится довольным котярой. Особняк вскрикивает в предсмертной агонии. На лице юноши появляется знакомая усмешка. Ключ зажигания – Форду не терпится пуститься в путь.