Брошенка

Прошел день, и еще день, и еще несколько томительно долгих дней, наполненных ежедневной рутиной. Чужими ссорами, болячками, штопкой, стиркой и прочими вещами, которыми, кроме Венди, никто заниматься не хотел. В иное время Венди бы и не заметила, что Феликс ее избегает. Но проклюнувшееся в ней чувство росло и ширилось и настоятельно требовало выхода. В какой-то момент Венди очнулась над целым котлом пригоревшей пересоленной каши, и поняла, что так больше продолжаться не может. Нет смысла отрицать очевидного: она влюбилась. Она призналась в этом себе, значит, сможет признаться и ему. Погруженная в свои мысли она не замечала внимательного взгляда Питера. Она вообще ничего и никого вокруг не замечала. Как ни странно, ее не дразнили. Когда кто-то заикнулся было, его повалили на землю и отдубасили – не сильно, так, чтоб неповадно было. Потеряшки не хотели Венди мешать — они ее любили. Они и Феликса любили — по-своему. Поэтому все сделали вид что ничего не заметили, когда однажды вечером в сторону Русалочьей Лагуны пошел сначала Феликс, а потом Венди. Они могли предупредить. Они не предупредили. И Венди не была готова к открывшемуся ей зрелищу: под луной, на гальке, два блестящих от пота тела, сплетенных воедино. Посверкивает чешуя на хвосте русалки, прибой таскает по камням тряпку, смутно похожую на Феликсову рубашку. Она почему-то четко разглядела отливавшие в тусклом свете серебром русалочьи локоны. Венди смотрела, смотрела, а потом присела на камень и крепко задумалась, запустив пальцы в собственные волосы. Картина не укладывалась в ее голове, и она почти решила, что ей приснилось. Но прошло полчаса, а может пять минут или несколько секунд и Феликс пошел обратно – по той же тропинке. Он бы не заметил Венди, если бы не ее белая ночная рубашка, так неподвижно она сидела. Феликс остановился. — Подглядывала? — Ухмыльнулся он. Венди подняла голову, протянула руку и пощупала Феликсову рубашку — она была мокрая. Насквозь. С нее даже капало. — Да вот, хотела признаться. Но тебе, как вижу, это и не нужно? — В чем признаться? В неземной любви? — Небрежно спросил Феликс, сильно дернул ее за руку, и Венди невольно вскочила с камня. Второй раз она оказалась в его объятиях, но на этот раз она не чувствовала ничего кроме опустошения. — Угадал, — бесстрастно сказала она. — Плохо играешь, птичка, — зло сказал Феликс, — пой слаще, а вдруг поверю? — О чем ты? Я… Феликс ее поцеловал — жадно, зло впившись в ее губы. Ошеломленная, Венди не успела ответить: поцелуй прервался, и Феликс оттолкнул ее. Она запнулась о камни и чуть не упала. — Знаешь, тебе нет смысла притворяться больше, — выплюнул Феликс, — твои братья на острове. Я не знаю, что и зачем ты решила мне предложить. У тебя не получится. Все. Финита ля комедия. Ты никого не спасешь. — Что?! Как… на острове? — Воскликнула Венди и отшатнулась: таким страшным стало Феликсово лицо. — Показать? — На острове… — Повторила Венди тихо и залилась истерическим смехом, — на острове… как же я тебя ненавижу, Феликс, как же я тебя ненавижу… — Вот такое признание мне по душе, — ухмыльнулся Феликс, и Венди внезапно захотелось расцарапать в кровь эту довольную рожу. Феликс легко перехватил ее запястья, и Венди сразу почувствовала, насколько он сильнее. — Ты должна быть благодарна, что я не поимел тебя прямо здесь, как ты того и заслуживаешь, лживая тварь, — прошипел он в бешенстве, — так что просто отправляйся в клетку вместо братьев. Птичка… Пэн не сказал, что мне с тобой делать, поэтому я рассужу по-своему. Кто-то всегда должен быть в заложниках, верно? — Пэн не сказал… Ах вот оно что. Венди внезапно вспомнила. «Будь поласковее»… надо же, а ведь в этот раз Питер не соврал. Феликс просто закинул ее на плечо, как мешок с мукой. Она не сопротивлялась. Она не сопротивлялась, когда ее заталкивали в клетку. Она даже не попыталась перемолвиться словом с Майклом или Джоном. Венди просто обняла себя за колени и тихонько завыла. Она оплакивала что-то, что умерло, не успев толком родиться и пожить. Где-то молча смотрел в сплетенную из веток стену шалаша Феликс. А Питер встречал двух новых потеряшек ликующим приветственным маршем, уверенный, что другие двое друг друга уже никогда не найдут.