Бог ветра

30 марта 1945 года, префектура Миэ, Исэ-Ши Ютака неспешно подходил к вечным тории, за которыми тянулся мост через реку паломников, сопровождая верующих на территорию храма. Он замер всего в нескольких шагах, поднял голову, глядя, как весеннее солнце бликует от верхней массивной перекладины. Год назад он входил сюда при совсем других обстоятельствах, а теперь его привела сюда душа. Майор сложил ладони, неспешно поклонился, после выпрямился и переступил черту, ступая на дощатый настил. Он знал правила, хотя и не очень склонялся в своей вере к богам. Его богом было небо, а храмы мужчина считал инструментом для вымогания денег у паломников и послушников. Но Ютака хотя бы мог вести себя так, как то полагалось в подобных местах. Сместившись влево, он ушел с центральной дорожки, оставляя это место для тех, кто должен был по ней ходить, для тех, кому был возведен в лесу целый храмовый комплекс. Шатен еще не знал, что он ищет на этой земле, возвращаясь сюда по зову сердца. И он совершено не надеялся на то, что его здесь примут хоть сколько-то дружелюбно. Его и не должны были здесь принимать, слишком много крови пролилось на этой священной земле. Но он шел вперед, заложив руки за спину, глядя себе под ноги, достоверно зная, какое из всех строений его, майора японских ВВС, ждет. В течение полугода, с того самого вечера, с последнего разговора с Юу, после того, как тот ушел из квартиры и пропал, Ютака никаким образом не смог выяснить, где тот находится. И не имея возможности следить и знать, попросту раз в неделю подавал раппорт на право уйти в небо, в последний полет, и раз в неделю стабильно получал отказ. И именно это давало ему какую-то слепую надежду – Юу жив, пусть неизвестно где, но жив. Шатен даже не сомневался, что тот смог бы выполнить последнее желание друга, по сути, любимого человека, если бы ему самому грозил эшафот или лаборатории 731 отряда. И когда пришла разнарядка покинуть Токио и отправиться на Окинаву, на которой разворачивались масштабные боевые действия, Ютака долго не думал. Он знал, Юу он тут не застанет, но ему остро нужно было…попрощаться. На той земле, которая всегда оберегала Широ, которая принадлежала ему чуть больше, чем всем остальным японцам вместе взятым. Это был его дом, и именно в этот дом Ютака пришел проститься. Майор почему-то был свято уверен, из Окинавы он уже не вернется. И ему нужно было получить прощение. Пусть даже у немых богов. Ютака идет по широкой тропе, заботливо убранной послушниками, выхватывая взглядом слева от себя цветущую сакуру. Она почти отцветает, теряет свою нежность, в который раз напоминая японцу, как быстротечна жизнь. Только в этот раз его это все уже точно не пугает. Ютака знает точно, он готов умереть. Как-будто кто-то в его голове все-таки подвел эту черту. Единственное, чего он хочет, чтобы это был тот самый Zero, и чтобы с ним в преисподнюю ушло еще хотя бы с десяток грязных америкосов. «Встретимся у Аматэрасу» Ютака усмехается. Вот он и пришел сюда, к ней. И что-то ему подсказывает, что эта встреча здесь, сегодня, не состоится. Но это по своему символично – последнее, что делает шатен на «большой земле», приходит к той, которую всегда упоминал его некогда друг, ныне враг, но как бы там ни было, дорогой ему человек. Мужчина безэмоционально проходит и тот двор, на котором казнил дезертиров, игнорирует каменный спуск к реке, возле которой часто спасался вынужденным одиночеством, возле которой тогда отпустил брюнета. Он минует еще одни тории, сворачивает сначала к главному храму, бросает там монетку в ящик для пожертвований и долго смотрит в одну точку, не мигая. В храме тихо и пусто. В мирное время здесь всегда было много людей, сейчас же кажется, что вся территория просто затерялась в горах. Даже монахов не видно, хотя Ютака знал точно, они здесь есть – все до одного. И они уже заметили нежданного гостя. И вероятно узнали. Но ему позволяют побыть одному, и это тоже особенно ценно. И когда в груди начинает сдавливать непонятной мужчине тупой болью, майор встряхивает волосами и ступает на узкую тропу, устремляясь к главному святилищу, которое прячется среди массивных деревьев, утопая в уже обновленной весенней зелени. Дерево в храмовых постройках меняли десять лет назад, и еще десять им нужно было так стоять, натянув на себя непогоду гор, серость дождя и сильное воздействие насекомых. При всем этом, постройки казались новыми, нетронутыми. Ютака бросает очередную монетку, и только тут уже хлопает в ладоши, склоняет голову и закрывает глаза. Нельзя сказать, что он молится, он не особо умеет это делать, но кое-какие мысли в его голове витают, только здесь и сейчас раскладываясь окончательно по полочкам. - Он говорил, что вы придете… Ютака даже глаз не открывает. Он знает этот голос. Настоятель храма наконец-то решил появиться, в своем роде, исполняя роль посланника от того, с кем бы сам Уке хотел бы все-таки встретиться. Хотя и знал, что скорее всего они опять бы объязвили друг друга с ног до головы. Оба были упрямыми до невозможности, просить прощения и прощать так и не научились. - Давно он здесь был? – глухим голосом спрашивает шатен, не двигаясь. - Был, - отвечает монах, замирая за спиной майора. - Он..жив? - Живее живых. Ютака кивает. Не верить настоятелю у него повода нет, все-таки Юу был ему почти сыном. И ему достаточно этой информации. Наверно, именно это волновало шатена больше всего. А вдруг Широ все-таки казнили, и он просто не успел выполнить свое последнее обещание. - Вы пришли сюда с нелегким сердцем. И вам стоит отпустить все, что вы принесли с собой. Иначе смысла в посещении храма просто нет, - снова подает голос настоятель. – Вы настолько ненавидите Юу, что не замечаете, что именно с помощью этой ненависти пытаетесь любить. Он не заменит вам вашу вселенную, но он мог быть ее частью. Вы пришли сюда только потому, что эту часть потеряли. Я знаю, что он уже не вернется. Он был здесь. Точно так же стоял здесь. И просил прощения. Не у Матери, у вас. Я не имею права вам указывать, но я бы советовал вам сделать тоже самое. Война заканчивается, осталось немного. После войны не будет ничего. И эту пустоту придется созидать с нуля, с начала. Поэтому всю тяжесть груза лучше оставить тут. - Давно был? – снова повторяет вопрос Ютака, надеясь, что настоятель промахнется и проговорится. - Был, - снова отвечает настоятель. - Я вряд ли доживу до ее окончания, - Ютака оборачивается, окидывает мужчину в белых одеждах взглядом. – Я вряд ли выйду в небо, но и до конца войны не доживу. Не знаю, почему так думаю. - На все воля Матери, - монах нордически спокоен. – Вам стоит просто ей довериться. Она лучше нас всех, смертных, знает, что и когда произойдет. - Разве мы не сами создаем свою судьбу? - Если бы это было так, вы бы уже ушли в небо, - едва улыбается настоятель. Ютака только поджимает губы, коротко кивая. Такое замечание бьет по больному, но проявлять он этого не хочет, поэтому просто снова отворачивается. - Не буду вам мешать, - кивает настоятель. – Поговорите…с кем посчитаете нужным. Вам это необходимо. И пока Ютака думает, чтобы ответить, за спиной повисает тишина. Шатен только усмехается, обнимает себя руками, поднимает глаза на храмовую постройку и выдыхает, начиная говорить. Он говорит долго, рассказывает о себе, о том, как любил Юмико и как с трудом пережил ее смерть, о том, как жил сам, дальше, как создавал отряд, как учился быть одиноким, учился ненавидеть, учился побеждать. - Я знаю, что ты меня не услышишь. Но… послезавтра я уже буду на Окинаве. И я не могу даже представить, что будет дальше. Мы вряд ли когда-нибудь встретимся, Юу. И мне даже жаль, что мое упрямство, моя злость, мои ненависть и эгоизм не позволяли сказать все это тебе напрямую. Прости меня. Прости за все. Я точно так же прощаю тебя. Встретимся у Аматэрасу. Ты обещал… Ютака поддергивает шинель, опускает голову и медленно бредет по тропе на выход из храма, действительно оставляя все, что принес с собой, здесь, лишившись тяжелого груза за душой, но при этом унося совершенно другой груз. Но шатен внезапно понимает, почему Юу так упорно не желал дальше жить. К нему пришло это понимание. Здесь, под кронами вековых секвой, среди храмовых построек, которые хранили не одну тайну. И, наверно, сейчас бы он не стал его держать, даже помог бы совершить нужный ритуал, чтобы после просто уйти в небо, приближая время новой встречи… 14-15 августа 1945 года, Окинава - Майор Уке, вам письмо от адмирала! – в кабинет вбежал Юджиро, которого пришлось брать с собой, как адъютанта. Мальчишка умудрился доказать свою преданность и исполнительность, и Ютака сдался, официально признав его своей правой рукой, а посему забрав парня с собой на новое место назначения. Майор даже привык к своей работе – выбирать из желающих новых смертников, отправляя их в последний путь ободряющими словами последней рюмкой едва теплого сакэ. И все так же раз в неделю продолжал писать раппорт, прося разрешение уйти в небо. Для этого дела ему даже Zero перегнали в Окинаву, и зеленый птиц стоял на плацу, готовый взмыть в голубую ввысь в любой момент. И по вечерам Ютака выходил к нему, садился на крыло, курил и думал, много думал. С одной стороны, его расстраивал отказ, с другой – это был знак, что Широ все еще каким-то чудом жив. Вот и сейчас, подписывая новые списки смертников на завтрашний вылет, Ютака только поднял голову, догадываясь, что ему принесли отказ, успев внутри себя снова обрадоваться живучести «гада». - Спасибо, - майор забирает конверт и кивает, - ступай. Стоит Юджиро поклониться, отдать честь и скрыться за дверью, шатен без волнения вскрывает конверт, готовый выбросить очередное «нет» в мусорную корзину. Стоит глазам пробежаться по строчкам, сердце пропускает удар. «Принято решение удовлетворить вашу просьбу, майор Уке. Завтра в семь утра будьте готовы выйти на плац к своему самолету, вместе с остальными добровольцами седьмой специализированной группы. Именно вы поведете их в этот бой» И подпись. Самого Ониши. Ютака оседает на стул, стыло глядя на листок, не веря своим глазам. Он должен радоваться, но отчего так хочется плакать? Неужели, черноглазая бестия сдалась? Неужели, он снова знает что-то большее, поэтому сам пошел в руки эскулапов? Когда его казнят? Как? Или он уже мертв? Вопросов было больше, чем ответов, и все они делали невыносимо больно. То, чего так ждал сам Ютака, внезапно не принесло ему никакой радости. И не потому, что он передумал идти в небо или еще что, а потому что теперь начинал ощущать, что действительно лишился огромного куска самого себя. И теперь его точно ничего не держало на этой земле. День прошел как в тумане. Ютака еще что-то делал, но ближе к ночи не выдержал и ушел к себе, не став писать обязательного прощального письма, как делали все камикадзе, оставляя китель в кабинете, на спинке стула. Говорят, перед смертью не надышишься, а шатену казалось, что он поглощает слишком много воздуха. И чтобы меньше дышать, вопреки традициям, мужчина проваливается в тяжелый сон, без сновидений. Спит, не меняя позы, не шевелясь ровным моментом до всеобщей сирены в лагере, которая и поднимала, и извещала, что через полчаса в небо уйдет новый бессмертный полк. Никто не вернется – это знали все. И хоть в последние дни войны, особенно с учетом страшных Хиросимы и Нагасаки, когда император был готов в любой момент объявить капитуляцию, вылетов было не так много, и почти девяносто процентов самолетов американцы научились сбивать, добровольцы продолжали свою великую миссию, надеясь, до последнего надеясь, изменить ход почти проигранной войны. И Уке Ютака, который проснулся с тяжелой головой, еще не знал, что по документам этот вылет числился последним. Руководство воздушного флота единогласно приняло решение, что дальнейшие действия такого порядка просто бессмысленны, но дать право исполнить свою последнюю волю за седьмым подразделением оставили. Кажется, все еще во что-то верили, но просто боялись говорить вслух, допуская, как внезапный триумф, так и полное поражение. Ютака перекурил, не поднимаясь с кровати, наплевав на правила не делать этого в помещении, и на негнущихся ногах пошел в кабинет. Почему-то предвкушение вылета вытеснилось какой-то необъятной пустотой. Майор не чувствовал ровным счетом ничего, и даже не особо стремился разделить последнее сакэ с другими пилотами. Ему просто было уже все равно, что о нем подумают – через каких-то два часа он будет мертв, так какая к черту разница. Шатен одевается в форму пилота, заходит в кабинет, доходит к своему столу, подхватывает китель, оглаживает его по воротнику и немного грустно улыбается – что же, форма ему тоже больше не пригодится. За окном почему-то уже ревут самолеты, Ютака хмурится, намеренный выйти на плац, выяснить, почему вдруг его не стали ждать, даже для прощальной речи. И взгляд в последний момент выхватывает белый листок на столе. Мужчина хмурится, подхватывает его и пробегает глазами по строчкам, после чего роняет на пол и выбегает из помещения, глядя на то, как его Zero уже набирает скорость по взлетной полосе. - Не смей! – шатен срывается на бег, будто еще может догнать стальную птицу, и спотыкается в аккурат, когда шасси отрываются от земли, падает на колени и стыло, не мигая, буквально задыхаясь от собственного бессилия, захлебываясь невесть откуда взявшимися слезами, смотрит в небо, где истончающейся черной точкой растворяется самолет. Самолет, который принадлежал лучшему выпускнику авиаучилища 1939 года, врагу всея Японии и дезертиру, а ныне Богу Ветра, Широяме Юу. «Спасибо, что позаботился о моем Zero. Ты должен восстанавливать нашу страну. Люблю. Shiro» *** Это был последний вылет камикадзе. Двадцать один самолет был сбит на подлете к линкорам. И только один из них достиг цели, хоть это никак не меняло ход уже проигранной войны. Ониши Такиджиро 16 августа 1945 года покончил жизнь самоубийством. 2 сентября 1945 года Япония подписала пакт о капитуляции.