Бог ветра

За окном цвела сакура, а где-то за крышами полузатерянных среди деревьев храмовых помещений поднималось холодное, хоть и весеннее, солнце. На низком деревянном, потрескавшемся от старости и сырости, столике стояли плошки с почти остывшими чаем и рисом – единственная еда за прошедшие сутки. Простецкий, пропитанный пылью, футон лежал свернутый в углу, и из его ветхих прорех торчала свалянная и колючая шерсть. Поверх оного была небрежно брошена солдатская шинель. А сам хозяин этой шинели смотрел на улицу сквозь решетчатое окно, заложив руки за спину. Начинались третьи сутки без сна, третьи сутки вдали от дома, от привычных казарм и уже такого, до оскомины, привычного военного хода. Япония с каждым днем все больше и больше теряла свои позиции в этой войне. Императорская армия несла потери, но каждый, кто служил под ее знаменем, знал точно – он готов умереть за родину. Американские войска подрывали мощь Японии снаружи, а слабодушные дезертиры – изнутри. И именно из-за последних он сейчас стоял у решетчатого окна, пронизываемый весенней сыростью, в помещении почти забытого, не только людьми, но и, казалось, богами, храма, и безэмоционально смотрел на восходящее солнце. А его люди тем временем прочесывали леса, в попытках отловить сбежавших солдат. И, несмотря на то, что высшее командование дало добро на ликвидацию, капитан отдал приказ всех доставить к нему живыми. Он позволит им умереть, позволит смыть позор от собственного побега, но каждый, кто посмел предать родину, императора и богов, должен сделать это своими руками. Капитан обернулся, от чего высоко затянутый хвост (явление необычное и недопустимое на войне), качнулся, задевая длинными прядями плечо, а тонкая косичка с вплетенной белой нитью упала на плечо. В дверях комнатки, поклонившись в пояс, замер солдат, прижимая руку к сердцу. - Ну что? – мужчина не утруждал себя церемониалом. - Мы поймали троих, капитан Уке, - быстро и четко отчитался парень. - А остальные? – неспешным шагом офицер дошел к футону, поднял шинель, перебрасывая ее через руку. Сержант выпрямился, коротко окинув капитана взглядом, и снова опустил глаза, не решаясь на прямой взгляд. О капитане в отряде ходили легенды, и каждый, кто оказывался рядом, ощущал эту необыкновенную силу и невероятную энергетику. Его подразделение было лучшим, ни одного задания не провалилось, а засим высшее командование только успевало представлять его солдат к наградам, а самого офицера повышать в званиях. Так юный и малоизвестный даже для своих Уке Ютака к двадцати семи годам был в звании капитана, а за поимку дезертиров и устранения этой проблемы в регионе Токай обещали повысить до майора. Конца войне видно не было, но мало кто сомневался, что из нее капитан выйдет генералом, и со всеми почестями и регалиями будет доживать свою долгую жизнь в уважении и процветании. Вот и сейчас, одного только взгляда было достаточно, чтобы осознать какой необыкновенной силы этот человек. О капитане никто ничего не знал. Поговаривали, что он рос сиротой в почти вымершей деревне префектуры Акита, кто-то же наоборот утверждал, что он родом из Канто, и его матушка по сей день проживает там, а сам капитан время от времени ее навещает. Так же судачили, что в военную академию он попал случайно, и прошел все тяжкие, от мальчика-прислуги до молодого и статного воина. Сначала просто служба, а когда началась война, двадцатичетырехлетний рядовой проявил такую выдержку и военное мастерство, что уже за полгода получил в свое распоряжение отряд, с операциями «особого назначения». За пределами Японии воевать было много желающих, но должен был быть кто-то, кто будет чистить ее от дерьма изнутри. И молодой, казавшийся светлым и положительным, Ютака взялся за эту работу с особой жесткостью и отточенным профессионализмом. И порой проявлял такую выдержку и жестокость, дополненные жгучим хладнокровием, что его боялись даже бойцы его «тайного» отряда, который он сам любовно называл «Sakurakage»*. И никто не мог понять, что кроется за его постоянным спокойствием и отстраненностью. Но никто и не пытался узнать. Достаточно было того, как он управлял своим отрядом в сто пятьдесят человек, не нуждаясь в заместителях, и каждого зная поименно, зная заслуги и провинности каждого, поощряя и наказывая. И солдаты знали, что в холодном гневе капитан страшен. Он не пользовался стрелковым оружием принципиально. С собой всегда была катана в черном чехле, и два кусонбогу в голенищах высоких военных сапог. Ему было достаточно. Порой, казалось, что капитан – не человек, демон – его не брали пули, его стороной обходила смерть. Его любили боги и оберегали, как говорили старшие, для чего-то большего. Ютака легким движением набрасывает шинель, продевает руки в рукава и оправляет полы, после подтягивает черный галстук, разглаживает белоснежный воротничок рубашки и застегивается, скрывая это все за высокой стойкой воротника. - Ну, пойдем, посмотрим, что эти орлы из себя представляют, - кивает он и делает первый шаг, и мальчишка тут же сдвигается в сторону, освобождая проход капитану. - Остальных ищем, - запоздало и виновато сообщил сержант, и Ютака оборачивается, окатив холодным взглядом. – До вечера не найдете, на плацу вместо них на коленях стоять будете вы. - H~hai, ryoukai…* Капитан больше не утруждает себя тратой внимания на солдата, неспешно идет к внутреннему двору, только боковым зрением отмечает, как боязливо прячутся монахи на пути его следования по своим комнатушкам. Когда отряд вошел в храм, служители попытались вытеснить военных, требуя, чтобы политика и военное дело не вмешивались в богоугодные дела. И полковник не медлил – он просто потребовал аудиенции верховного, и уже через час солдат расселяли по свободным комнатам и подавали ужин, хоть им и был не самый свежий рис. Но, на безрыбье, как говорится. Он трое суток прождал в этой душной, и с тем же сырой, комнатушке, не выбираясь на улицу, кроме как на построение. А в последний день собрал вояк на плацу и, не повышая тона, объяснил, что если к утру следующего дня здесь не будет дезертиров, то дезертирами он объявит плохо работающих солдат. Ютака, не меняясь в лице, просто пообещал, что каждого, кто не справится, он сам возьмет в плен, зная, что это худшая участь в жизни японского солдата. В ту ночь в иной мир от сеппуку ушло двое, но, казалось, что офицер даже не обратил на это внимания. Его заданием было достать беглецов, а если у кого-то сдают нервы – ему просто не место на этой войне. И все трое суток он не спал, думал только о том, что они закончат, вернутся в Токио, и он позволит себе ночь на мягком футоне с бутылочкой лучшего сакэ, прежде чем поступит очередной приказ. Уке Ютака не вмешивался в политику, не лез учить императора и полководцев, как стоило бы вести эту войну. Но был уверен, если бы ему дали шанс – его план привел бы Японию к победе. Сейчас же, на третий год постоянных боевых действий он просто четко и слаженно выполнял то, что от него хотели. И не подвел ни разу. Он чеканил каждый шаг, оставляя отзвук соприкосновения массивной подошвы с деревянным полом у себя за спиной. И прищурился, покидая здание – утреннее солнце ударило по глазам. На «плацу» и правда было трое парней, которые стояли на коленях, и в один, в отличие от собратьев по побегу, был связан, удерживался двумя солдатами сразу, а на голове был белый плотный мешок. Капитан подошел к пленникам, коротко осматривая каждого, сохраняя молчание. И когда один из них зло сплюнул на начищенный до блеска ботинок, никто ничего не успел понять и предпринять. Рывок был молниеносным, а осмелившийся был прижат лицом к плевку на обуви. - Я тебя, псина, сгною, - прошипел капитан, не меняясь в лице. – Вылизывай. Он ткнул сильнее, от чего губы пленника сами по себе прошлись по обуви. - Вы думаете, что вы уйдете от кары? Вы смогли уйти от правосудия и трибунала Императорской армии, но от наказания богов вам не уйти. В тот момент, - Ютака рывком отпустил пленника, оттолкнув ногой так, что тот покачнулся и сел на задницу – к его виску тут же было приставлено дуло, - в тот момент, когда ваша нога коснулась земли за пределами вашего долга, вы перестали быть людьми. Вы – падаль. Падаль, недостойная того, чтобы вас судили по человеческим законам. На вас и ваших семьях лежит несмываемый позор. Ваших матерей, сестер и жен отдадут в бордели, а ваши дети будут прислуживать до тех пор, пока не сгодятся для того, чтобы отдать свою жизнь за Императора и страну. Но я дам вам последний шанс исправиться. Капитан кивает, и один из солдатов проходится мимо парней, укладывая перед ними ножи. - Лучшая смерть для самурая. Если вам хватило духу предать родину, духу вынуть себе кишки должно хватить. А если рука дрогнет, будет лежать тут, на гравии, под жгучим солнцем и наблюдать, как растаскивают вороны его непотребные потроха. Если я дарую вам смерть, она не будет быстрой. После этих слов тот парнишка, которого заставили вылизать ботинок, метнулся, схватил клинок и с победным кличем вспорол себе живот, опадая к ногам капитана. - Следующий, - Ютака переводит взгляд на второго, решив, что связанный товарищ останется на закуску. Он уже знает, что с третьим легко не будет. И он догадывается, кого поймали его орлы. Но свою теорию он проверит позже. Солдаты смотрят на командира с содроганием. Он даже бровью не повел, будто не на его глазах произошел акт самоубийства. Второй юноша перепугано смотрит на капитана, понимая, что смерть неизбежна, но как же остро хочется жить – и этот день, он будто издевается. Подсвеченные солнцем опадающие лепестки сакуры добавляют в эту картину безнадежности светлых мазков, и теплится надежда, что можно что-то изменить. - Я считаю до трех, - капитан подталкивает ботинком нож к пленнику. – Три. Руки у парня дрожат, он поднимает клинок, после снова поднимает глаза – губы и пальцы дрожат, но судя по выражению лица офицера – выбора у него нет. Страшно, мучительно, больно, но прошептав какое-то женское имя, парень вгоняет нож в живот, зажмуриваясь. И его последний крик спугивает птиц на ветках сакуры – те вздрагивают, срываются и новый вихрь лепестков осыпает Ютаку, делая эту картину жуткой в своей красоте. - А кто у нас тут? – в голосе слышна злая ирония. Капитан подходит к третьему пленнику, сдергивает мешок и усмехается. – Ну, здравствуй, Широ. - Думаешь, раз поймал второй раз, я второй раз не уйду, - зло хмыкает тот, щурясь. Скула и губа разбиты, левый глаз заплыл кровью, поверх которой лежит черная рваная челка. - Ты херовый профессионал, если мои ребята ловят тебя второй раз. Первый раз я дал тебе возможность уйти, сейчас у тебя просто нет выбора. - Убери свои зубочистки, - брюнет кивает на клинок, лежащий в пыли у его коленей. – Ты прекрасно знаешь, что я не буду этого делать. Как и я прекрасно знаю, что ты никому не позволишь из своих прихвостней убить меня. А сам этого делать пока не будешь. И раз я до сих пор жив, у меня есть второй шанс сбежать. И видят боги – я тебя сгною, тварь! За твои непоколебимые идеалы, которые ставят нашу страну на колени, продают ее американским наемникам. Я ушел из армии, чтобы спасти Японию, пока такие как ты, ее уничтожают! И ты это называешь преданностью родине? Кто из нас предатель, Юта? Капитан только усмехается, он коротко взмахивает рукой, отвесив пощечину, из рассеченной щеки тут же струится кровь. Брюнет усмехается, ведет головой, сплевывая. - Как же ты любишь делать мне больно, когда я не могу тебе ответить. И я удивлен, что ты лично не пошел за мной по следу, а спустил своих псов. - Тебя, надеюсь, сильно помяли, - хмыкает капитан, едва заметно кивнув, чтобы беглеца поставили на ноги. - О, твоими молитвами. - Как ты докатился до этого, Широ? - У меня встречный вопрос, Юта. Схватка двух взглядом: чайного и черного, повисающая гнетущая тишина, разрываемая резким порывом ветра. - Так ты хочешь жить, значит? – капитан подходит ближе, запускает руку в перчатке в волосы, запрокидывает голову, изучая лицо. - Я же не смертник, - хмыкает брюнет. - Дать тебе шанс? - О, я даже не знаю. Что я должен буду за это сделать? Отсосать тебе или вылизать ботинки твоим цепным псам? - Мерзость! – капитан отталкивает от себя брюнета. – Ты как был мразью, так ею и остался. В яму его! Пусть посидит, подумает. А я пока доложу командованию. Капитан разворачивается, отправляясь к домику. - Что Юта? Любовь до сих пор не позволяет вскрыть мне глотку? – язвит брюнет, которого уже подталкивают к месту заточения. Капитан оборачивается, от чего хвост снова выписывает знакомый пирует. - Любовь умерла. Седьмого декабря 1941 года, Широ, - абсолютно хладнокровно и равнодушно отвечает он. – И вместе с нею умер один мой хороший друг Юу, зачем-то явив миру такую мразь под этим недокодовым именем из первой половины его фамилии. Я хочу, чтобы ты умирал долго. И начну я с твоей души. А плоть потом скормлю воронам. Но это будет нескоро. Капитан снова смотрит на своих солдат. -Я сказал, в яму его!