NRX

Тупой болью выскабливает скальпель прямо по внутренней стороне черепа. Корябает на живую холодным металлом. Не прекращает ни на минуту. Спазмы скручивают живот, потому что Чанёль честно не помнит, когда нормально ел в последний раз. Когда засыпал не в позе перемешанного щипцами эмбриона. Когда темнота не вкручивала в яму под горлом сухой свист. Он отдирает себя от мятой несвежей постели. Этот запах. Запах больницы. Вожрался в него намертво. Но когда он дышит в сухие чужие ладони, пропитанные им же, тем же самым, нет такого жгучего желания сблевать на рефлексах. Больница пахнет кислой тишиной. Бэкхён пахнет больницей. Бэкхён. Раз — буква. Два буква. Три, четыре, пять, шесть. Я так устал без тебя. Так устал. Сколько боли нужно вытерпеть перед тем, как навсегда выжечь её из себя? Запереть на замок в самом дальнем углу души и спалить в пепел. Чтобы больше никогда. Чтобы ни разу больше. Чтобы заречься отныне и навсегда. Бэкхён не знает. — Это случилось давно, — говорит Чанёль, терпко выдыхая и смотря куда угодно: на старую раму больничного окна с облупившейся краской, на мутноватое стекло и тёмное небо за ним, на дешёвые шторы, только бы не на Бэкхёна, — я даже не вспомню её голоса... Усмехается. Но тут же сухо шмыгает носом и бессильно поджимает губы. А Бэкхён щурится, пристыженный осознанием, насколько же Чанёль сильнее его. Бэкхён мало кого терял в своей жизни, даже дальние родственники не спешили умирать, не говоря уже о самом дорогом ему человеке. Это ведь самая безнадёжная боль, которую ложкой не выесть. Чанёль, ты знаешь о ней. Это слово прилипло к тебе намертво. Оно тебя заебало уже, если честно. Ты чешешься, брыкаешься, визжишь, рыдаешь, но толку от этого? Бэкхён не знает, каким внутренним стержнем нужно обладать, чтобы вынести это в одиночку и ещё пытаться спасти его самого. Плевать, что Чанёль загнал его самолично, плевать. Главное, что он исправляет ошибки. Бэкхён своих ошибок исправлять не умеет. Всё, что может Бэкхён, ныть, плеваться и давиться своими соплями. — Помню, когда она улыбалась, всегда ресницами так смешно взмахивала... — Чанёль говорит так рассеянно, будто и сам не знает, почему запомнил именно это. Именно пыльные солнечные лучи в пушистых ресницах матери, варенье в толстых банках и с разноцветными крышками. Как он пытался определить, с чем именно варенье в банке, не открывая её. Вот это тёмное, вишня или клубника? А вон то с маленькими косточками — или инжир, или крыжовник. Сырой запах полок в погребе на даче, раскидистая тень абрикосового дерева и резная — от беседки, оплетёной виноградной лозой. Горло спирает. На секунду Чанёль оказывается там. Тёплый асфальт двора шуршит под детскими сандалиями, а лёгкая хлопковая футболочка с каким-то жутко популярным героем мультфильма, с фигуркой которого он не расставался даже в ванной, скребёт шею атласной биркой. Он вспоминает, как залезает по крученой ветке винограда и, держась за неё одной рукой, пытается тремя пальцами, теми, что свободны от пластмассовой фигурки, достать ещё зеленоватые виноградины. Это такой сорт, цвет которого плотно-зелёный. Почти болотный. Но стоит ему поспеть, как болотный становится равномерно сиреневым. Он даже спелый кислый до зубовного скрежета. Годится только на компот. Но Чанёль тайком запихивает себе в рот как можно больше зелёных ягод, а потом падает и ссаживает коленку. Но конечно же не плачет, он ведь уже большой мальчик. Что-то касается тыльной стороны ладони, и Чанёль снова оказывается в больнице, на стуле рядом с койкой, на которой лежит Бэкхён. В место на сгибе его локтя воткнута игла и прилеплена криво оторванным от ленты шершавым пластырем, уходящая к капельнице. Его кожа не серая и не белая. Она оттенка скисших сливок. Что-то, что коснулось Чанёля, это бэкхёновы длинные пальцы. Холодные и тонкие, как рыбья чешуя. Чанёль вспоминает плеск сорвавшейся с крючка рыбы на голом песке под хохот пузатых рыбаков-любителей, таких, которые вечно ходят в камуфляжных жилетах с сотней карманов и отращивают усы, чтобы смеясь проводить по ним указательным пальцем. Чанёль молчит. Сколько боли нужно вытерпеть перед тем, как сердце заткнётся? Вы знаете? Чанёль знает. Чувствует, что совсем скоро наступит тишина, и горло перестанет так распирать невыносимым комом, и вдохи перестанут пинать под диафрагму, и он наконец станет... свободным. И он наконец научится жить без этой чёртовой агонии, обязательно научится. Только вот... — Я просто схожу с ума... — дико шепчет Бэкхён, глаза которого впиваются двумя чёрными кровавыми ранами насквозь Чанёлю в глазницы, и снова больно, больно, больно. — Я не хочу умирать. — Ты не умрёшь. Во взгляде Бэкхёна: не ври мне. И снова боль. Этому нет конца. Как нет конца страху Чанёля. Он потерял мать, потерял отца, практически потерялся сам. Но Бэкхёна он потерять не может. Просто не может, потому что на этом всё рухнет, как хлипкий карточный домик, построенный из одних только мелких карт. Каждый раз, когда он возвращается домой, ступеньки скрипят под его стопами, будто прося остаться. Будто осталось не так уж много времени. Страшно. Наступает декабрь. Наступает широкой серой ногой на холодное прозрачное небо и заволакивает его страшными снежными тучами. Наступает время тёмного утра, морозных рисунков на тонких больничных стёклах, время воющей в трещины вьюги. Время молчания. Никогда между Чанёлем и Бэкхёном не было столько молчания, наполненного пониманием и смирением. Никогда они не смотрели друг на друга настолько пристально и долго. Никогда не присматривались друг к другу настолько спокойно. И никогда не дышалось легче. Температура стремительно падала и волокла за собой тягу к жизни. Пока тебе есть за что цепляться, пока есть за что бороться, неважно с кем: с тем, что пытается тебя уничтожить, с тем, кого ты безотчётно любишь, с самим собой. Пока тебе есть за что бороться, ты не имеешь права сдохнуть. Анализы Бэкхёна не улучшаются даже после двух недель в стационаре. Его переводят на обычное питание, но его вновь начинает рвать. Чанёль кормит его с ложечки, смотря в поразительно огромные зрачки на самого себя и пугается этого отражения, настолько оно измождённое и уставшее. Если он действительно такой, то непонятно, как люди ещё не начали шарахаться от него в метро. С каждым днём снег срывается всё сильнее, противный и мокрый. Он липнет к ушам, векам, морозит щёки. А потом тает и стекает, стекает. Горькой водой, очень похожей на слёзы. Бэкхён давно не плакал. И давно не выходил на улицу. Сухая боль за ушами и в глотке едва ли не страшнее, чем слёзы в три ручья. Ты и хотел бы расплакаться, да не можешь. Только хрипишь и думаешь, думаешь, думаешь... Что же ты с собой сотворил. Для чего всё это было. Снег начал покрывать землю. Сначала белёсой паутинкой инея по утрам. Потом эта паутинка превратилась в белую сеть, которая не исчезала даже днём, только лишь подгоняемая ветром перелетала с места на место. Чанёль, как преданный пёс, каждый день приходил к Бэкхёну и каждый день смотрел, как ничего не меняется. Какие его веки всё ещё синие, какие его губы неживые и подранные. Какие его руки ледяные и тонкие. Он ждёт, когда на бэкхёновых щеках появится румянец. Ждёт его тёплые ладони. Ждёт его собственный запах, а не плёнку больничной вони. Ждёт красивые блики в его радужках. Он боится, что никогда этого не дождётся. И это всё сотрётся из его памяти. Просто однажды он проснётся и поймёт, что больше ничего не стучит в его груди так яростно, как когда-то стучало чужое имя. Проснётся и просто... забудет всё. Когда такие мысли зло облизывают череп Чанёля изнутри, он сильнее сжимает пальцы на мягкой ладошке того, кто лежит напротив него на смятой постели, синюшный, жалкий и до поджилок родной. Они начинают разговаривать. Тихо, шёпотом. Пока не приходит врач и не говорит, что пора к психологу. Пока психолог не улыбается, пряча в столе пузырёк с валерьянкой, и глубоко вдыхает. Бэкхён спокоен и отчуждён. Но вены и жилы на его шее периодически дёргает, ведь он боится. Все боятся умирать. — Ты не умрёшь, Бэкхён, — говорит психолог, уже чувствуя комок в дыхательном горле. Сама себя ловит на том, что начинает чаще моргать и сильнее сжимать руки в замок. За окном вьюга. Бэкхён хмыкает на эти слова, как и каждый день до этого. Ему хочется верить. Но ему слишком страшно. В какой-то момент этот страх переполняет его так, что он ночью не пьёт снотворное, а тихо воет в туалете, смотря на мигающую лампочку без абажура. Всю ночь. А утром возвращается в кровать и ждёт Чанёля, чтобы сказать ему что-то. Что-то очень важное, пока ещё может. Пока не поздно. Но Чанёля всё нет и нет, а сердце кубарем катается по внутренней стороне рёбер, мается и носится, сводит с ума ещё больше, чем уже. Бэкхёна тошнит от тревоги, когда Чанёль заходит вместе с врачом, и в его глазах нет привычной бездонной тревоги. Чанёль заходит и сразу опускается возле койки, на которой лежит Бэкхён. — Я так боялся тебя потерять. Бэкхён не понимает. Оглядывается на врача. Но когда тот усмехается и говорит: — Анализы приходят в норму. Вес стабилизируется. Бэкхён смотрит на свои вдруг начавшие дрожать руки. Обычные изящные руки, какие он всегда хотел. Не обтянутая кожей кисть скелета. Обычная. Обычная нормальная рука. В полубреду он дотрагивается до лица и чувствует, как большая ладонь Чанёля ложится поверх его. Кожа щеки тепловатая шершавая, но мягкая, как сдобное печенье со сладкой начинкой. Улыбка вводит в ступор. И Чанёль тоже улыбается. Доктор говорит: — Ещё неделя на реабилитацию, а потом — домой. Оглядывать палату становится очень странно. Она сразу же становится чужой и холодной. И только тёплые губы Чанёля, накрывающие его собственные, спасают неимоверно. Я так боюсь тебя потерять. Вдох расходится мурашками по спине. Всё почти кончено. Всё почти закончилось, Чанёль, ты слышал? Теперь не страшно. Теперь ничего не страшно. Погода с каждым днём становится лучше. Снег укрывает асфальт, газоны и поля. Надевает белоснежные шапки на деревья. Его хруст под чьими-то ногами слышно даже сквозь окна. Бэкхён берёт справку в университет, звонит маме, складывает свои вещи в рюкзак, одевается. Прощается с психологом — она плачет и утыкается лбом в его плечо, говоря, насколько рада — и выходит из больницы. Оглядывается на массив серого здания и морщится от бьющих в глаза солнечных лучей, отражающихся от стёкол. Улыбкой непроизвольно окрашивается лицо. Он не может убрать её никак. Да и не хочет. На крыльце его встречает Чанёль, и они идут домой. Где бы Чанёль ни находился, где бы ни жил, он не чувствовал себя дома. Он не чувствовал себя в безопасности. Не чувствовал комфорт. Но заходящий в его квартиру Бэкхён... будто сразу делает это место теплее. Вроде всё осталось прежним. Но он улыбается. И Чанёль не может не улыбнуться в ответ, как улыбаются детям. После всего, что Бэкхён перенёс, после всего, что они вместе пережили, Чанёль мог позволить ему быть ребёнком и самому быть им. Быть чистым листом. На кухне уютно. Закатное солнце подкрашивает снег в золотистый, прыгает по подвесным глянцевым шкафчикам, путается в светлых волосах Бэкхёна. Чанёль готов целовать каждого солнечного зайчика на его улыбающемся лице. Всё обретает цельность после того, как осыпалось кусочками и перемололось в пыль. Бэкхён отворачивается от окна, по-детски закрывая глаза маленькими ладошками, и обнимает Чанёля. И Чанёль обнимает его в ответ. Я так боялся... что ты исчезнешь. Так боялся забыть твой смех. Запах твоих спутанных волос. Он ощущает, как губы Бэкхёна шевелятся на уровне его груди. И застывает, уставившись стеклянным взглядом перед собой, туда, за окно, где простираются дикие белоснежные от снега искрящие на солнце степи. Делает вид, что не заметил этого трёхсловного бормотания. Но сердце пропускает удар. — Я тебя тоже. — И зачем-то ещё тише: — Я тебя тоже. Бэкхён выдыхает. Ещё сильнее зарывается носом в тёплую, греющую ткань чанёлевской рубашки, и наконец понимает — чтобы быть счастливым, не обязательно быть идеальным. Достаточно просто быть. Он вдыхает родной запах с тканевой клетки. Крепко смыкает руки за спиной Чанёля. Опущенные веки ласково гладит зимнее яркое солнце. И больше не больно.