NRX

Сверни окно, кликни подушечкой пальца потной ладони по левой кнопке мыши, закрой. Забудь, что видел это всё. Представь, что ничего не было. Начнись заново. Бэкхён молчит и смотрит в потолок, пережёвывая свою боль, пока Чанёль устало встаёт с коленей. Пока он замирает на вдохе и долго не отводит от него грустного взгляда. И когда за ним закрывается дверь, в горле что-то спирает, а в носу булькает. Бэкхён морщится, бессильно сжимая лицо в морщины, между которых противно струятся прозрачные змеи слёз. Стекают по вискам, в кромку волос, пропитывают подушку, делая её влажной и ещё более холодной. В голове так горячо и тяжело, что рот распахивается сам в беззвучном вдохе. Но с каждым таким вдохом, с каждой новой порцией воздуха, сип в горле становится всё громче. Я люблю тебя. Но я не могу так больше. Ты не можешь? А что же я?! Бэкхён скалит зубы в потолок, дыша наизнос, как задыхающийся утопающий. И вода забивается в поры лица, жжёт горечью на губах, льётся в открытый рот. И он скулит тихо-тихо, потому что... В голове ни одной мысли, кроме: ушёл. Ты ушёл. Ты. Ушёл. А что. Мне. Теперь. Делать. Чанёль в очередной раз бросил его под отвесной скат обрыва. Бэкхён... Бэкхён просто задыхается. И всё равно ждёт, когда он вернётся, чтобы вытащить обратно. Сжимает трясущиеся кулаки и считает: раз, два, три. Проглотить слёзы. Раз, два... Вдохвдохвдохвыдохвдохвдохвдох. Он не смыкает глаз до рассвета. До тех пор, пока ноябрьская серь не касается сухих зрачков, не крошится под ресницы. Пока за дверью его пустой палаты не начинают раздаваться звуки, шорохи, голоса медсестёр. Пока одеяло не затвердевает над ним, совершенно недвижущимся, а штора не расплывается на периферии зрения в мутное пятно. Я доверяю тебе, — шепчут сырые губы, слипаясь на каждой гласной. Углы глаз печёт. В конце-концов, всё будет хорошо, потому что просто не может не быть. В конце-концов боль пройдёт, и мы сможем вдохнуть свободно. Ощутить эту свободу тёплым дуновением весеннего ветра на приоткрытых губах, с привкусом спокойствия. И мы сможем улыбнуться, легко закрывая глаза. Тогда всё закончится. И мы начнёмся заново. Бэкхён ждёт этого конца, как чёртовой панацеи. Ждёт день, ждёт два. Ждёт всю неделю, за шесть дней которой Чанёль так и не появляется. Только с каждой всё более чёрной ночью отчаяние захлёстывает сильнее и хватает поперёк глотки крепче. Не помогают ни снотворные внутривенно, ни разговоры с психологом. Психолог говорит: — У тебя невроз. И как следствие подозрения на анорексию. Она говорит: — Ты понимаешь, что это серьёзно? Она говорит: — Ты можешь умереть, Бэкхён, если так продолжишь. А у вас, хочет сказать он, красивые тёмные глаза, добрые, когда вы не смотрите на меня вот так, как сейчас. Хочет, но не говорит, потому что сухие ладони жмутся в кулаки, а веки едва моргают от того, что он ревёт каждую ночь, пока ему не вкалывают двойную дозу транквилизаторов, и продолжает делать это днём, уперевшись острым виском в подушку. И слёзы неприятно стекают из угла глаза по переносице в другой глаз, а он только промаргивается, выталкивая жгучую сетчатку влагу на наволочку, которая становится серой от расплывающихся влажных пятен. Психолог, доктор Лу Хань, миниатюрными ладошками с идеальным маникюром напряженно сминает какие-то бумаги. Возможно, результаты его, Бэкхёна, анализов. Она жмёт маленькие губы, аккуратно накрашенные коричневой помадой, и поправляет туго затянутый конский хвост на макушке. Она, пристально щуря глаза, всматривается в ссутуленную на стуле через стол от неё фигуру. В опущенные острые плечи, в скулы и дрожащую тень от ресниц на них, во взъерошенную нечёсаную чёлку. Она надломленно спрашивает: — Что ты сделал с собой?.. — и голос даёт хрипотцы. Она никогда не хотела быть психологом и работать в больнице, будучи слишком сердобольной и сочувствующей всем жалким и убогим. И даже сейчас она не хотела видеть Бэкхёна здесь, потому что его невозможно было не жалеть, а это непрофессионально. Бэкхён рвано дёргает ртом, который больше похож на одну сплошную подсыхающую рану. На его губах не было живого места. Его веки были красными, а под самой линией нижних ресниц Лу Хань видела сеть фиолетовых капилляров. Бэкхён поднимал на неё взгляд исподлобья, всё ещё держа подбородок у груди, осторожно взмахивая ресницами. Он чаще всего просто молчал. — Причиной неврозов являются длительные психоэмоциональные нагрузки без возможности расслабиться и восстановить силы, — продолжает Лу Хань, — то есть хронический стресс. Это могут быть сложности в личной жизни... — она внимательно наблюдает за его реакцией, точнее, за её отсутствием; Бэкхён вроде и слышит, что ему говорят, но на самом деле находится слишком глубоко в себе, чтобы принимать хоть какие-то слова и реагировать, — или конфликт, из-за которого человек сильно переживает. — Лухань почти отчаивается за все шесть дней, что говорит с ним. — Иногда истощение нервной системы наступает из-за невозможности довести дело до конца, выйти из тупиковой ситуации. Тупиковая ситуация. Бэкхён со скрипом извилин проворачивает эти два слова в голове пару раз. Невозможно расслабиться. Невозможно довести дело до конца. Услышь меня... И дай — мне — услышать тебя. И тогда, я клянусь, всё кончится. Сложности в личной жизни. На этих словах Бэкхён даже готов усмехнуться. Так, безрадостно, даже горько. Чтобы грудину круто спёрло в самом солнечном сплетении. Так, чтобы, наверное, снова разрыдаться. Ему не помогают антидепрессанты, которыми его пичкают. Ему ничего не помогает. Все шесть дней Бэкхён лежит в кровати. Ему не разрешают есть нормальную еду, вводя нужные организму вещества снова через катетер. Бэкхён морщится и отводит взгляд от своей тонкой руки, изуродованной практически чёрными синяками от того, что неопытные медсёстры не всегда с первого раза попадали иглой в вены на его предплечье. Все шесть дней он думает обо всём и ни о чём одновременно. В голове крутится только ты-ты-ты. Без имени, но. Мысль о том, что Чанёль обещал не отпускать его, бьётся о стенки черепной коробки каждую минуту. И каждую секунду ранит. И Бэкхён просто не может смириться с тем, что он ушёл. Что он больше — не может. И в то же время... в то же время Бэкхён с досадой осознаёт, что он не в праве заставлять Чанёля мучиться. Он может издеваться над самим собой сколько угодно. Но не над другими людьми. Не над Чанёлем. Он понимает, что должен. Должен! Дать ему уйти и, блять, начать всё заново, вернуться на старт или как он там говорил. Но у него не получается! У него не получается отрывать от себя вросшего в самые клетки Чанёля. Не получается просто взять и порадоваться тому, что он перестанет страдать. Потому что сам Бэкхён страдать не перестанет. Эгоист. Бэкхён такой эгоист. Самое страшное, что он это понимает, отлично понимает. Но ничего с этим не делает. Продолжает хотеть, чтобы Чанёль пришёл и спас его. Он не хочет спасать себя сам. Он думает, что не может этого сделать. Он даже не пытается. Он вгрызся в мысль о том, что Чанёль должен, потому что любит, как клещ, и пил, пил, пил из неё кровь, пока она не истощила сама себя. Никто тебе ничего не должен. В этом грёбаном мире, где ты всего лишь один из семи миллиардов одинаковых мудаков, никто. Тебе. Ничего. Не должен. Даже тот, кто любит тебя до потери сознания. Ты не можешь только брать. Учись отдавать что-то взамен, пока не сдох от рухнувших на тебя надежд и ожиданий. Все шесть дней Бэкхён только и делал, что сдыхал. Медленно. Под звуки своих спазматических слёзных вздохов, напоминающих панические атаки. А на седьмой день — Чанёль всё-таки пришёл. Он вошёл в палату, и руки Бэкхёна дрогнули изнутри ладоней, а сердце подскочило, чтобы потом разом затвердеть, потяжелеть и начать жевать само себя, медленно и тягуче, сбивая кровь к лицу. Шесть шагов, и он возле кровати. Бэкхён смотрит на него своими красными опухшими глазами, даже не двигаясь. Так и лежа на боку. Переносица всё ещё мокрая, как и щека, как и угол рта. Как и подушка. Чанёль опускается на корточки. Отшвыривает больничный халат, который держал в руке, на соседнюю койку. Его чёрное, наглухо застёгнутое пальто, давит ему воротом под самую глотку. Он не отводит взгляда, скользя им по шершавому от слёз, розовому лицу Бэкхёна. На секунду поднимает одну руку, но осекается и сжимает её в кулак, громко вдыхая. Ещё секунда. Две. Три. Бэкхён шмыгает забитым носом. Пять. Шесть. — Прости меня. Боже, — это всё, что проносится в голове у Бэкхёна, и он готов заплакать с новой силой, потому что не понимает, зачем Чанёль извиняется. Потому что всё, чего он хочет, это уткнуться носом ему в шею и выдохнуть. Выдохнуть из себя всё, что его жрало. И он до дрожи хочет закричать: за что, за что ты извиняешься?! И смотреть на него во все глаза, долго и громко. И заходиться в рыданиях с его рукой в своих волосах. Но он только стискивает больные губы и с непривычки хрипит: — Я прощаю тебя, Чанёль. Шёпот, шёпот, шёпот. Говорить трудно. В горле давит — больно. Я прощаю тебя за всё, что ты сделал. Я прощаю тебя сейчас и навсегда. И Бэкхёну бы выдохнуть. Вы дох нуть. Но. Но не получается. Что-то давит. Что-то мешает. И они смотрят друг на друга всё ещё. И всё ещё больно-больно-больно. Почему? Чего не хватило в этом наборе пазл? Почему картинка не собралась? Никто тебя не спасёт, — гремит в голове, — научись спасать себя сам. Чанёль щурит глаза. Все шесть дней он просыпался и засыпал как в аду. Больше он просто ничего не делал. Или не помнил, что делал. Все стены, предметы, голоса, запахи смазывало в чёрное и закручивало вокруг него коконом. Он ушёл от Бэкхёна со словами "я не могу больше". Он не дошёл даже до выхода из уже тёмной больницы, хватаясь влажной рукой за гладкую стену, чтобы просто не рухнуть на пол, а хотя бы сползти по этой самой стеночке. Он прижался к ней, холодной у самого пола, всем телом и дышал. Я не могу, не могу, не могу. И все шесть дней он пытался доказать себе, что может. Что это просто нужно пережить. Что нужно отпустить то, что зашло в тупик. Но с каждым днём было только хуже. Я больше с тобой не могу. Но без тебя я не могу вообще. Я люблю тебя. Но иногда одной любви недостаточно. Любовь, как испытание христианским смирением, справишься — добро пожаловать в рай. Вот Бог, вот спокойствие и тишина. Чанёль опускался на колени перед Бэкхёном уже несколько раз. А перед Богом?.. Так кто... здесь Бог? Чанёль стискивает зубы, потому что его "я прощаю тебя" то же самое, что "я умираю — я уже". Но сделать ничего не может. Слабый не Бэкхён. Слабый не Чанёль. То, что между ними, слабое, убитое, из последних крохотных сил въевшееся под кожу. И избавиться от этого невозможно, и принять не получается. Ещё один виток замкнутого круга. И раздражение разъедает нутро снова. Это не то, чего ждал Бэкхён. Не то, чего они оба ждали. Совсем не то. — Это всё? — зачем-то резко спрашивает Бэкхён, отрывая голову от подушки. В висках режет, но он не обращает внимания, потому что жар в его теле гораздо сильнее. Не может промолчать, как и всегда. И, как-и- всегда, говорит что-то неправильное. Чанёль стискивает зубы. Ладони внезапно печёт от злости. И она змеиным ядом ощущается на языке. Да что же ты за такое, Бэкхён. Что же ты вечно портишь всё? Первое желание: подхватиться с места и уйти, хлопнув дверью. Наплевав, что это больница. Но Чанёль глубоко вдыхает и остаётся на месте. — А что я ещё должен сказать? — стальной голос разрезает густой воздух палаты, — может, в очередной раз признаться тебе в любви? А толку? Или чего ты хочешь, я не понимаю. — Да ничего я не хочу! — слабые пальцы отчаянно хватаются за одеяло на коленях. Он уже мокро смотрит в грубое чанёлевское лицо, твёрдое и уставшее. Нервы внутри него расшатываются в геометрической прогрессии. Он сидит и чувствует, как его трясёт. Как дрожат его руки и губы. И его злит. Он не знает, что, но что-то его жутко злит, сковывая шею плавящей раскалённой цепью. — Ты не поможешь мне, — Бэкхён хватается пальцами за волосы, сдирает горло злыми словами, — убирайся! ...что? Чанёль промаргивается. — Я же обещал тебя... ...держать, да. Грудную клетку сдавливает. Но иногда нужно просто отпускать. Просто сделать это. Чанёль хлопает ладонями по коленям: — Отлично! — и поднимается, чтобы всё-таки уйти. Пошёл ты на хер, Бэкхён, со своим ртом, голосом и мозгом, которые не могут сосуществовать в тебе вместе. Но громкий возглас догоняет его возле самой двери и вкручивается штопором меж лопаток. — Чанёль! — так страшно его отпустить. Смотреть в его спину. Чанёль резко оборачивается на сто восемьдесят градусов, и чернющие глазищи впиваются в его собственные. — Что?! Ну что тебе ещё надо, блять-твою-мать, Бэкхён? — вокруг него электризуется воздух, трещит, рвётся, — ты сам не знаешь, какого хера хочешь! Что, попросишь меня остаться? А нахуя? На-ху-я?! — Бэкхён и сам не замечает, как подскакивает с постели, а одеяло падает на пол, а он сам босыми ступнями отирает пол, — да чтобы потом снова! Меня! Оттолкнуть! И Бэкхён загнанно дышит, как будто это не ему в лицо, а он орёт все эти обидные, но, сука, правдивые слова. Он моргает. И тихо говорит: — Останься... Чанёль смеётся. Смеётся, смеётся. Удушающе, спазмами, пока этот страшный, леденящий душу смех не переходит в короткий вой горлом в потолок. А потом Чанёль снова опускает голову к Бэкхёну. Он страшен. Пол не ощущается под ногами. — Ос... остаться? — у него дёргается кадык, а глаза — бешеные, ненормальные, горящие, как будто он вот-вот сойдёт с ума, — чего ради? — он шепчет это так тихо, что замирает сердце. Но потом прибивает каждым отрывистым словом, словно подошвой ботинка к полу: — Назови. Хоть одну. Причину. Почему я должен ОСТАТЬСЯ! Слёзы. Тихие, тёплые, раздирающие кожу, стекающие по подбородку к шее и ключицам. — Да потому что, — кривит лицо Бэкхён и ревёт, — я заебался, блять, думать о тебе постоянно! Потому что ты, блять, в моей зашкваренной голове каждую, блять, минуту! Что бы я ни делал, куда бы ни шёл — везде только ты, ты, ты! Это тупик, блять, из которого я выйти не могу. Не-мо-гу! И от всего этого меня просто... — Бэкхён рычит, вмазывая слёзы в трещины на губах: — просто трясёт! Хочется добавить ещё одно блять. И ещё много раз непрерывным потоком. Рыдания из горла вылезают в рот, и Бэкхён нервно кашляет, хватаясь слабой рукой за пальто у Чанёля на груди. Чанёль, кажется, даже не дышит. Кажется, что-то соединяется в его голове и он это что-то понимает. И он не дышит тогда, когда Бэкхён вжимается лицом в его грудную клетку. И когда снова рыдает в голос. Но когда Бэкхён сквозь слёзы шипит: — Прости меня, Чанёль... Пожалуйста, прости меня... — лёгкие просто... трескаются. И сердце. И жизнь. Всё идёт трещинами. И он изо всех сил сжимает губы, чтобы не задохнуться. Осторожно обнимает Бэкхёна за лопатки. И вдыхает носом запах больницы и слёз с его волос, а потом опускает веки, чтобы зарыться в них лицом. Остаться бы так. Скоро середина ноября. Остаться бы так навсегда. — Я прощаю тебя. Я тебя люблю. Я никогда... — горло сводит, — тебя не оставлю. Бэкхён глубоко вдыхает, сминая ресницы о грубую чёрную ткань. В груди тяжело, но... спокойно. И почти не больно. И, кажется, ещё чуть-чуть... Вот-вот перестанет. Ведь уже легче. Бэкхён поднимает голову, чтобы отереться носом о шею Чанёля. Прикоснуться лбом к кромке его челюсти. Положить висок на плечо. И выдохнуть: — Спасибо. Ничего из прошлого не будет иметь значения, когда ты начнёшься заново. Давай, просто забудем всё и будем вместе. Давай. Начнёмся. Заново.