NRX

Бэкхён успевает только, сорвав дыхалку к чертям и распластав об асфальт горящие в жарких кроссовках ноги, забежать в прохладное здание института и опереться дрожащей рукой на косяк двери между холлами, до того, как за ним послышалось едва заметное колыхание горячей волны воздуха. Отчётливо чувствуется горьковатый запах одеколона, смешанный с потом и свежесрезанной газонокосилкой травой с футбольного поля. Ударяет в забитый сиплыми вдохами нос. Комок в горле проваливается камнем в желудок, а рука начинает неприятно ныть. Неприятно ныть и раскалываться начинает и стремительно набирающая обороты круговращения голова. Бэкхён не может ошибаться: за ним стоит Пак Чанёль. Он резко выпрямляется, так, что спина хрустит, и оборачивается, с ходу наваливаясь на всё ещё влажное от футбола тело. Чанёль растягивает пересохшие губы в улыбке, которой можно и капусту шинковать, а потом отодвигает впавшего в кому, кажется, Бэкхёна руками за худые предплечья. Тот открывает рот от неожиданности. Чанёль хмыкает, замечая, что может одной своей ладонью обхватить руку Бэкхёна выше локтя. Чанёль думает, что у него усталый вид и серое лицо. Чанёль абсолютно уверен, что стоит ему сказать хоть одно слово, и Бэкхён просто расплачется, потому что его распахнутые не в меру глаза сверкают дрожащими бликами света, падающего из широких окон, выходящих не на солнечную сторону. В холле прохладно, и поэтому Чан отпускает руки Бэкхёна, натягивая на липкую кожу висящую до этого на плече чёрную футболку. И с его груди, прямо в лицо едва дышащему Бэкхёну, издевательски смотрит вытесненная белым буква "Б", зачёркнутая кровавой красной полосой. Бэкхён почему-то продолжает тупо стоять перед Паком, хотя тот его больше не держит, и искренне не понимает, какого хрена он всё ещё тут. — Ножка не болит больше? Выздоровел? — приподнимает брови блядским домиком, делая показушно-невинное лицо, от которого — блевать охота. Бэкхёну уж точно. Он кривится в ответ. Но молчит. — Или малыш научился... — Пак на мгновение театрально закрывает рот рукой, будто сейчас в обморок грохнется от предполагаемого им безумства, мол, надо же было додуматься, да? — врать преподавателям? Ширит глаза. Вот взять бы — и лбом о стену. Прямо об этот самый косяк. — Это не твоё дело, Пак. — Не твоё де-е-ло, — мерзко передразнивает Чанёль, всё ещё кривя лицо и строя такие же мерзостные мины. Рожей — в штукатурку, которая воняет нашатырём и плесенью. Разбить в кровище, в месиво. Желательно, поскорее. Бэкхён стискивает зубы. Добровольную инквизицию заказывали? — Ты так резво убегал с поля, — тянет Пак, откровенно глумясь и упиваясь каждым словом; он в своей стихии; всё здесь: и спёртый воздух и ощущение тягостного давления стен, и растерянный Бэкхён со своими ручонками-спичечками — подпитывает его, сворачиваясь тёплым клубком за грудиной; это всё давало ему дышать в полные лёгкие. Ощущение своего превосходства. Смотреть на него сверху вниз. Складывать руки на груди, распрямляя широкие плечи. Он хочет встряхнуть Бэкхёна, заторканный взгляд воспаленных глаз которого мажет по пыльному полу, но не поднимается на уровень его глаз. Он хочет ударить его по лицу и заорать: смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Какого хера у него такие глаза? Как будто он уже плакал. Но они сегодня даже не столкнулись нигде ни разу. Так, с чего бы? Бэкхён не то чтобы катализатор страшной ненависти, крутящей живот, но стоит ему появиться в поле зрения, и всё остальное смазывается в нечёткий фокус. Тонкие покатые плечи под толстовкой, угнетённо опущенные постоянно, будто он по жизни тащит на себе мешок с каким-то дерьмом, которое ни выкинуть не может, но и тащить принципиально не желает; ладошки с побелевшими кончиками пальцев, сжимающих учебник, который он никогда не читает. По крайней мере, Чанёль ни разу не видел, чтобы Бэкхён в коридоре читал учебники или конспекты. Чанёль ни разу не видел, чтобы Бэкхён смеялся. Подходить к нему боязно, да и не нужно. Потому что он всегда маниакально вглядывается во все отражающие поверхности и может спокойно заткнуться на половине фразы, уставившись в стекло, если за окном уже темно, а по институту включили дневные лампы. Потому что голос у Бэкхёна тихий и хрипловатый, рикошетит только в абсолютной пустоте, где его и ловит Чанёль. У него опущенные веки с хронически подрагивающими ресницами, как у забитых маленьких девочек, которые растут в неблагополучной семье и плачут в драного медведя с криво пришитыми глазами-пуговицами по ночам. Ресницы Бэкхёна пушистые, тёмно-русые, как и волосы. А волосы закрывают уголки глаз, и Чанёлю кажется, только на секунду, что тот сейчас на самом деле заплачет. Только вот, от чего — не понятно. Но видеть это приятно до колик в селезёнке. — Тебе твой жирок не мешал? Или ты решил его наконец растрясти? — он честно пытается говорить медленно, как начинал, но всё равно скатывается в откровенный сарказм и едва ли не ржёт, как и обычно. И затыкается, когда Бэкхён поднимает на него злые глаза. — Что ты несёшь, идиот? У меня нет никакого жирка, твою мать! Бэкхёну плохо. Бэкхёну невыносимо. Бэкхёну хуёво настолько, что хочется запрокинуть голову и выреветь всю эту дрожь в теле, особенно в кистях. Бэкхёну зло. Он давится словами, страхом и запахом Пака, намертво въедающимся в ноздри. Одеколон, трава. Животный запах. Дикий. Как блеск в его глазищах, самая настоящая ёбаная бездна, в которую провалиться — на раз-два. Бэкхён пытается устоять на шатком мосту своей злости и не упасть, но Пак, чтоб он сдох, Чанёль с одного шага толкает его в стену так, что Бэк готов выплюнуть подскочившие лёгкие вместе с крутанувшимся в мёртвой петле спазма желудком (он задерживает дыхание, чтобы не сдохнуть). Он вталкивает его в ледяную стену, заставляя пересчитать весь драконий позвоночник и пару острых лопаток; Бэкхён морщится и сдавленно стонет, не понимая: какого хуя. Какого хуя Пак Чанёль шагает к нему, прихлопывая подошвой с такой силой, что по всему холлу эхо расходится, и прикладывает кончики пальцев к задранной ими же футболке Бэка на животе. Раз — вдох. Два — пиздец. Бэкхёну кажется, что его поймали на удочку. Подцепили за тёплые кишки и тянут, тянут, тянут. Пальцы Чанёля мокрые и будто заиндевевшие, протыкают его тонкую кожу насквозь, как спицы, касаясь невесомо. Почти нежно. Он скалит ровный ряд белых зубов и переносит точку опоры на ногу, что впереди, ещё больше наклоняясь к Бэкхёну. Тихо спрашивает: — А это тогда что? Чуть надавливает подушечками длинных пальцев на пупок, игнорируя отчаянное мычание, грозящееся перерасти в самые настоящие рыдания (потому что бэкхёновы красные глаза уже на мокром месте и он шмыгает носом); задерживая громкое дыхание, чуть опускает ладонь вниз, словно пробуя горячую в сравнении с его руками кожу на ощупь. Смотрит Бэкхёну прямо в огромные зрачки, уходящие ураганом куда-то внутрь, бешеные, истекающие болезненным страхом и "не надо" — красной линией читается шрифтом Брайля на кончиках пальцев. Высекает. Лупит. Бьёт. Не надо. Надо. Чанёль в предвкушении проглатывает вязкую слюну, пока воздух вокруг них не электризуется, застывая вакуумом. И снова, мать его, снова с судорожным смехом, прошившим черепушку насквозь, тычет указательным пальцем Бэкхёну в голый живот и оседает на пол от сиплых судорог смеха, бьющего через край. Он смеётся, как ненормальный, пока Бэкхён в ужасе ещё больше распахивает маленькие глазки и снова, уже сам, прибивается плечом и лопаткой к стене в поисках опоры. Его качает, шатает и мутит; в глотке (вот, как будто решил поиграть в русскую рулетку, наставив дуло на горло — и проиграл) прорва рыданий. Сам не замечает, как слёзы, холодные, липкие слёзы, катятся в рот, по линии челюсти, по шее. Затекают за ворот футболки. Выкаляют его слабость. Он смотрит на Чанёля с искренним страхом, тихим осознанием того, что перед ним монстр. Чёрная пропотевшая футболка, мягкие штаны, растрёпанный пепел волос. И улыбка. Кривая линия рваных в больном удушающем смехе губ. — Я ненавижу тебя... — шепчет Бэк, проглатывая слёзы, не чувствуя их вкуса. Чанёль впивается в него всем своим чёрным и глубоким, глянцевым и диким. — Повтори. — Ненавижу тебя. — Ещё раз. Бэк тихо скулит: — Ненавижу. И в следующую секунду ловит блеск на дне зрачков Чанёля, а потом тот разворачивается на пятках, размазывая скрип кроссовок по полу, и стремительно уходит, быстро и как бы вольно шагая по холлу. За его плечами клубится что-то невидимо тёмное, бьёт Бэку по глазам, по ушам, ему кажется, что ещё чуть-чуть — один децибел напряжения — и из носа хлынет кровь. Чанёль до закостеневшего хруста распрямляет плечи и задирает подбородок. Внутри него бездна. Закрученный бэкхёновскими зрачками ураган. Он сжимает крепкие кулаки и со всей дури врезает костяшки в стену, как только заворачивает за угол.

***

Если бы Бэкхёна заперли в комнате с кремовым пирожным и верёвкой и сказали выбирать, то понадобились бы ему оба предмета поочерёдно. Он сидит на мягком табурете с рисунком кофейного цвета листьев и чёрных полос, поджав под себя одну ногу и упёршись локтем в колено другой. Вокруг него шоркает полумрак, сгущается. И даже одна единственная лампа размером с полпальца, вставленная в часы, как ночник, но скорее как издевательство, (потому что Бэкхён сидит в кухне, под неярким золотистым светом из-под голубого зонтика ночника с часами, и жрёт долбаные пирожные) не рассеивает тьму. Давится кремом, давится песочным тестом. Давится слезами. Но всё равно, как последняя тварь, запихивает в себя уже третью корзинку. Каждый глоток, когда он проглатывает очередную порцию сладкого, высококалорийного и неполезного, сопровождается всхлипом и приступом самоуничижения. Бэк шмыгает носом, глотая и сопли, и слёзы, и корзинку. И ему откровенно херово от того, что Пак-Чанёль-за-стеной опять трахает громкую бабу. Эти звуки, пошлые стоны, хриплые крики и стук спинки кровати о саму блядскую стену, буквально выпинывают Бэка из собственной спальни. Он на заплетающихся ногах и закрывая уши руками вваливается в кухню и бросается к холодильнику, как к оплоту последнего счастья на земле. Будто вот он, ковчег, а на пятки уже наступает вода, и ещё секунда... Его мелко трясёт, его подкидывает на месте, и даже взять большую тарелку со вчерашней замороженной (и, откровенно говоря, донельзя говёной, заказанной в летнем баре) пиццей получается не сразу. Он роняет оливку, измазывает палец в майонезе, спотыкается о собственную ногу, пока шлёпает к микроволновке. И это ещё одна монетка бессильного раздражения в копилку его доводов на тему: почему мне лучше вздёрнуться в петле. Когда микроволновка неистово пищит, оглушая его и заглушая единственный, но вынесший мозг подчистую, протяжный стон самого Чанёля, а не его шлюхи, который вдарил Бэкхёну по затылку и растёкся чем-то сжигающим по хребту, раскалывая кости в фарш, Бэкхён понимает, что не сможет всунуть в себя ни куска ёбаной пиццы. У него во рту — горькое месиво из непонимания, обиды на весь мир и ужасающей ненависти к Пак Чанёлю. Раньше Бэкхён не думал, что можно ненавидеть так. Сейчас он думает: всё не так уж плохо, могло быть и хуже. Сейчас в его голове сплошное полотно, укутывающее горьким запахом его одеколона, чёрт бы его задрал, выдирающее слова из глотки нахрен. Ненавижу. Ненавижу тебя. Господи, как же я тебя ненавижу. Сейчас — он со злостью запихивает в себя пирожное и ревёт, как сука, потому что его дёргает, будто током бьёт. И на внутренней стороне щёк сладкое дерьмо; проваливается в пищевод, застревает. Бэк уже ощущает, как его скручивает в спазме, прихватывает; готовится к тому, что скоро эти пирожные вылезут из него с особыми муками. Мерзкая, кислая рвота окрашивает язык в ещё большую ненависть. Больше, чем Пак Чанёля, Бэкхён ненавидит — только себя. Это чувство атомной бомбы в голове. Когда ты падаешь на острые колени и выхаркиваешь из себя уже желудочный сок вперемешку с не самой лучшей водой из-под крана. Язык обжигает, когда он скачет от нёба вниз и обратно, а Бэк продолжает всё сильнее нагибаться и рыдать в голос. Когда рвота мешается с кровью. И ты понимаешь — назад пути нет. Дышишь ртом. Вдох до самых гланд. Выдох в ночной, кисельный воздух. Застоявшийся, твёрдый. Мешающий дышать. Через рифлёное стекло двери из кухни в ванную проскальзывает тусклый желтоватый свет, окрашивая звёзды на коврике в насыщенный фиолетовый. Бэк упирается виском об охлаждающую стену. Закрывает глаза. И теряется во времени, чувствуя только кислое на языке до самой глотки, то, как дерёт горло, и пустоту в голове. Сидит так до тех пор, пока не раздаётся звонок мобильного телефона. У него на звонке стоит очень громкая и (пугающая в тишине, ни с того, ни с сего зазвонив) попсовая песня, начинающаяся словами (почти ором в самое ухо) call me baby. Звонок рассекает осязаемый воздух, прорезает его. И Бэкхён устало встаёт, пошатнувшись от сцеплённых на секунду сдавливающей болью висков. На дисплее белым высвечивается "Мама"; он успевает вдохнуть, выдохнуть и прокашляться, прежде чем проводит большим пальцем по экрану вправо. — Алло. А голос сразу же подводит. Скрежещет и хрипит. Тут хочешь не хочешь, а поймёшь, что всё пошло по полной пизде. — Всё нормально. Бэкхён устало трёт глаза, хмуря брови на вопросы проницательной и в кои-то веки неверящей ему матери. — У меня всё в порядке, — с нажимом говорит он, отпинавши носком белый провод от холодильника, который почему-то вывалился из-за этого самого холодильника. Бэкхён трёт пальцами лоб: — Всё. Хорошо. Ничего не произошло. В трубке слышится материнское: — Точно? Бэкхён выдыхает, давя в себе желание задушиться к хуям, накидаться таблетками и съебать на тот свет от передоза, зажечь газовую конфорку, выпить чаю и закурить последнюю сигарету, взорвав квартиру вместе с собой. Он просто не любит врать, особенно близким, от этого тошно. Но он, скривившись, всё-таки выталкивает из себя: — Точно, — в ответ и кладёт трубку. Потом скажет, что связь прервалась, а пока что только швыряет телефон на угловой диван такой же расцветки, что и табуреты вокруг стола, и падает спиной на холодильник, сползая по его жужжащему боку, зарываясь лицом в ладони. Если бы ему дали кольт, то он бы непременно знал, что с ним делать. Бэк проводит руками по иссохшей от постоянных слёз коже лица, запрокидывает голову, понимая, что его сейчас разорвёт от комка терпкого воздуха где-то за нёбом. Бьёт ребром ладони по стене возле себя. И ещё раз. Мучительно скулит сквозь крошащиеся зубы протяжное "с-с-с-у-у-ука-а-а" и не может выдохнуть, глотает этот ком, икая и сильно стуча затылком по холодильнику. Внутри него что-то падает. Внутри Бэкхёна — тоже. Он поднимается, берёт с подоконника пачку сигарет и выходит на лестничную площадку. Перед ним чёрная металлическая дверь с круглым глазком, а слева — Чанёля. Желание выбить её к херовой бабушке, а потом взять за патлы шалаву, заткнуть ей глотку кляпом и отпиздить ёбаного Пака растёт в геометрической прогрессии, но он понимает, что даже физически Чанёль сильнее его, поэтому ему же самому и достанется. Но больше, чем удары, увечья и синяки, его страшит конечно же то, как тот будет смотреть на него. Живо, дико, как будто видит свежее мясо, которое нужно разделать. Если бы, очередное за этот вечер если бы, вокруг Пак Чанёля витал запах скотобойни, Бэкхён не удивился бы. Он садится на вторую ступеньку, ведущую вверх, и закуривает. Проводит пластом языка по налёту во рту, думая, что надо было почистить зубы, после того как блевал, но что сделано, то сделано, и он просто втягивает дым в рот, раскатывает его по зубам, по нёбу. Бэкхёну противно. Он зябко кутается в тёмно-серую толстовку и расставляет ноги в стороны, упираясь локтями в колени. Тупой взгляд исподлобья буравит облупившуюся изумрудную краску на стенах. Бэкхёну противно от слова безумно. Он вспоминает те самые пересохшие губы, оказавшиеся на уровне его глаз, когда Пак прижал его к стене. Его холодную руку на своей коже и рой колющих мурашек, пропустивших разряд через всё тело. Противно. Но самое противное то, что сейчас он это вспоминает, а зуд в ладонях усиливается и мурашки, не такие сильные, а словно бы вытисненные, пробегают шпильками от ключиц к ногам. Скручиваются под пупком, выглаживая то место, где касался Пак. И хочется вырвать его с мясом, с внутренними органами. И зайтись в предсмертной агонии вперемежку со смехом. Таким, чтобы мороз по плечам; таким, чтобы мёртвые поёжились. Таким, каким смеялся Чанёль. Дверь перед ним, дверь Чанёля, открывается, и из неё выпадает полутораметровая рыжая девка; цепляется французским маникюром за откосы двери, другой растрёпывая короткие волосы. На её локте висит светлая куртка и она — совершенно точно — в очень нетрезвом состоянии. — Чан, ты козёл, — пьяно стонет она и, да, Бэк узнаёт её голос, это вчерашняя девушка, которая мешала священному просмотру фильма. Но не сегодняшняя. Бэк начинает вглядываться внимательнее, неосознанно опуская руку с сигаретой, в ожидании какой-то сцены, которую ему видеть не нужно было. Но очень хотелось. — Ты — мудачина полная, — продолжает рыжая заплетающимся языком и на заплетающихся ногах в белых теннисках. — Я тебе верила, — Бэкхён не понял, но девушка то ли икнула, то ли всхлипнула особенно жалостливо, — а ты... Бэкхён не успевает расслышать, что там опять "ты", как на пороге, в одних только обтягивающих, низких потёртых джинсах, появляется сам Чанёль. Его волосы отсвечивают грязной латунью в свете лестничной лампы, а лицо выражает только раздражение, раздражение и ещё прорву праведного раздражения. — Ну? — он суёт руки в карманы, чуть сутулясь и смотря на девушку из-под бровей. — Ты изменил мне, — она тычет пальцем куда-то вглубь его квартиры, пока Бэк старается невовремя не свалиться со ступени. — Прости. Бэк таким тоном обычно говорит: ну, давай, пока. Он, конечно, признаёт, что Пак, сволочь высокорослая, — симпатичный и нравится девушкам. Не может не нравиться. Чувственные губы, прямые скулы, густая чёлка, падающая на брови; даже его чуть торчащие уши — не делают его хуже. Он становится похожим на классического хулигана из романтических фильмов. А девчонки любят плохих парней. И хреновые фильмы. У него сильные руки (ведь для девушки важно, чтобы парень мог носить её на руках в прямом смысле этих слов, а не подгибался под её тушей, как под бетонной плитой) и, сейчас Бэк, если б мог, откусил бы себе язык, но Пак Чанёль невозможно сексуальный. Не потому что такой безумно красивый, а потому что просто сам чувствует свою сексуальность и пользуется ею, не скрывает её. Он, действительно, из тех, кто умеет ей пользоваться. Уверенные в себе мудаки тоже девушкам — нравятся. Как бы слёзно они это ни отрицали. Только выходит это им боком, вот, как этой рыжей. Которая стоит сейчас, поджав губёшки и нахмурив светленькие бровки, чуть качается. — Это всё? — у неё высокий голос, как у героини аниме, и такие же оленьи глаза, как у них. Бэку её почему-то жаль. Он даже на мгновение забывает, что вышел-то в общем просто покурить (хоть и делает это далеко не часто), и встаёт с лестницы. На него тут же оборачиваются две пары глаз. Одни ошарашенно-пьяные и вторые — две узкие злые щели, через которые уже льётся яд, ударяет прессом в грудную клетку. Бэкхён едва ли не садится обратно. — Ты какого хуя тут? — цедит Чанёль. — Подслушивать взрослые разговоры не комильфо, малыш. — Взрослые разговоры? — Бэкхён готов рассмеяться, попутно поражаясь тому, откуда он вообще взял смелость и мужество сейчас что-то произнести. — Очень смешно. Он видит, как девушка заинтересованно смотрит на него, и ей вроде как легче. — А здесь, блядь, не цирк. Проваливай. — Нельзя так обращаться с девушками, — выдаёт Бэкхён, даже на секунду не усомнившись в правильности своих слов, потому что неважно, сунут тебе потом в ебло или нет, а заступиться надо. Чанёль резко растягивает губы в джокерскую улыбку, не поморщившись. — Нельзя, чтобы девушка заступалась за девушку, вот это нельзя, да. Рыжая вдруг оборачивается к нему: — Фу, Чан, ты мерзкий, — она хмурит симпатичное лицо, стряхивая куртку с локтя в руку, и с размаху бьёт Чанёля по голым рёбрам. Это, конечно не больно, но порыв её эмоций понятен. Бэкхёну становится весело. Забывается даже тяжесть в брюшине и давящая пустота в голове. Эта рыжая, она прикольная, а Чанёль, он на самом деле мерзкий. Только сейчас это не пугает, а подстёгивает. — Не звони мне больше, — выплёвывает она и нетвёрдой походкой направляется к лестнице вниз, но останавливается, влетев носком правой ноги в пятку левой, напротив Бэкхёна и говорит: — Не проводишь до остановки? Дожидается его кивка и продолжает идти. Если бы Бэкхёну сказали, что сегодня он проведёт полночи на остановке, потому что автобусы ходили раз в никогда, а рыжая просто хотела его целовать, он бы мрачно поднял бровь, развернулся и ушёл. Но жизнь, тасует колоду хоть и по-своему, а рано или поздно тебе всё равно выпадет козырь. Даже если до этого ты по-крупному пролетел. Единственное, что заставляло предательские волоски на шее сзади становиться дыбом, это ответ Чанёля на бэкхёновское: — Ты проебался, Пак. — Посмотрим, сучка. Поглядим...