NRX

Просыпаясь утром в мокрой, холодной и пропахшей водкой постели; замечая густой ком синеватого воздуха вокруг себя, Бэкхён вдруг явственно ощущает, что у него горчит нёбо, и вспоминает, что провёл в кровати ровно неделю. Ровно неделю он падал головой в подушку, вкрай заёбанный горой лекарств от простуды, головной боли и успокоительными. Он поворачивается на бок, морщась от того, что плечо затекло, а суставы выкручивает тисками. Футболка всё ещё влажная то ли от спавшей температуры, то ли от пролитого мелиссового чая. Говорят, он помогает от стрессов. Врут. Иначе от чего у него трясутся руки? Бэкхёну, чьи окна в спальне выходят на западную сторону, кажется, что солнце перестало окрашивать стены в комнате на заре в тускло-оранжевый и заменило его на пепельно-сизый, мотающийся смазанной синью по гладким серым стенам. Бэкхён вспоминает, что сегодня — первое октября. Он думал, что неделя в одиночестве и холоде вытрезвит его и вытравит его жжёные мысли из головы, думал, что семи дней хватит, чтобы перестать обращать внимание на рваные раны, полосующие предплечье. Думал, что неделя без Пак Чанёля поставит его на ноги, так, словно бы Пак — та самая простуда, от которой Бэкхён глотал приторные сиропы из пластмассовой ложки. Застоявшийся воздух аккуратными пластами ложился на мягкую кожу, мелко рассеиваясь, когда встаёшь, собираясь в манные точки и скользя рядом с накалёнными от слёз глазами. Бэкхён думает, что такого больше не повторится, что он сильный. Теперь — сильный. Заходит в ванную и с (Господи, заебал, помоги же уже) обессиленным качком в сторону прислоняется к входному косяку, потому что — вот она, душевая кабина, белоснежная, как в госпитале, а вот — бледные разводы крови, бутонами расплывающиеся по керамике. Он вспоминает недельной давности: — Ты, наверное, в детстве не пил рыбий жир. И правильно, у тебя своего навалом, — безразлично брошенное омерзительным Паком, который снова сверкал своей омерзительной улыбочкой и пытался не загоготать в голос от очередной омерзительной недошуточки. — Слабо молча мимо пройти? — Бэкхён тогда оглядывался по сторонам, щурясь от того, как тёмные полосы, отбрасываемые жалюзи, рассекают тяжелый, продышанный сотнями людей, не по-осеннему горячий воздух, досадуя на то, что из людей поблизости только жиденькая стайка первокурсниц с такими же жиденькими хвостиками в углу и парочка худосочных очкариков возле низких подоконников. Это не придавало уверенности в себе. Только злило. Пак скривил лоб в морщины, как будто ему под нос чей-то грязный носок подсунули и процедил, касаясь пальцами виска: — Ты меня... — замолчал. На секунду. Подбирая нужное слово, посмотрел в потолок, — раз-дра-жа-ешь, — раскатал противный парафин этого слова по языку и: — Бесишь. Перевёл страшные глаза прямо на Бэкхёна, выбивая воздух из лёгких. Приколачивая резко потяжелевшие как минимум на тонну руки к бокам. Не моргнув ни разу, добавил: — Нет, я не могу пройти мимо. И кажется, что потолок падает. Прямо на голову, бетонные плиты, со всей силы, чтоб их. Треск стеклянных ламп и пластмассовых плафонов. Это невыносимо; каждое его слово, оно невыносимо. Каждое его слово — очередная игла, вогнанная под кожу; игла тонкая, загнутая, цыганская, которую очень трудно вытащить из мягкой щеки, потому что она цепляется и тянет, тянет, тянет кожу за собой, пока ты не начинаешь задыхаться от страха и безысходности. Это закончится? — думаешь ты в момент, когда эта самая игла кругом тянется, заставляя обводить железо внутри рта кончиком языка и молиться, чтобы это был сон. Очередной кошмар. Только бы это был сон. — Ты как раздавленный жук на подошве, — зло говорит Чанёль, в упор глядя Бэкхёну в глаза. И его злость вскипает жидким азотом, выливается в слова: — вроде похуй. Но лучше помыть ботинки, ведь так? Усмехается. Вот же блядь, ему ещё хватает наглости смеяться. Бэкхён всегда знал, что жизненное кредо Пак Чанёля это что-то вроде — говоря, что думаю, не думаю, что говорю. Или — смейся жизни в уродливую рожу даже тогда, когда она будет ебать тебе кирпичом в темечко, ты всё равно сдохнешь, но хотя бы так сильно не разочаруешься. Бэкхён всегда знал, что Пак Чанёль — идеальный друг. Но враг — наихудший. Потому что не имеет слабостей. Потому что ему, в самом деле, на всё наплевать. И он хуй клал на общественное мнение, мужское достоинство и рамки приличия. Если он хочет каждый день трахать новую девушку, то он будет это делать, несмотря на вопли предыдущей; если он хочет пить пиво в восемь утра на крыльце института — пожалуйста. Если он хочет доебаться до Бэкхёна, то он доебётся до Бэкхёна и ничто ему не помешает. Только Бэкхёну не наплевать. Он не металлический и не стальной; ему до судорог больно слушать каждое слово, вылетающее ядовитым дротиком из поганого чанёлевского рта. Он такой слабый, что просто опускает голову, пока Чанёль внимательно наблюдает, как тёмные полосы проскакивают по спадающим вперёд волосам. — У тебя когда там день рождения? — нагло тянет Пак, будто призадумавшись, но на самом деле просто ожидая реакции. И он её получает: Бэкхён вздрагивает и трёт коленки друг о друга. — Хочу тебе абонемент в фитнес-клуб подарить... Бэкхён неосознанно подался вперёд, чтобы... Чтобы что, Бэкхён? Что ты можешь? Слабый. Поднял голову и обмер. Мягкий подбородок, переходящий в ровную линию челюсти; соломенные завитки сероватых в таком свете волос по кромке шеи. Дрогнувшие мышцы горла, переходящего в две изогнутые жилы, теряющиеся где-то под воротником чёрной футболки. Вздрогнул, чувствуя, как по всему телу умерло около сотни нервных окончаний. — Отъебись от меня. Это большее, на что он способен. Давить из себя блядские слова, на которые Паку (серьёзно что ли?) тоже наплевать. — Фу, — морщит переносицу, будто увидел, как две лесбиянки устроили посреди аудитории долбаную лизню, но улыбается. Бэкхёну кажется, что каменная улыбка буквально прикипела к его лицу намертво. Бэкхёну кажется, что это конец, когда он приходит домой и падает на колени, сгребая коврик с надписью welcome в трясущиеся кулаки. Он мог бы поклясться, что глаза ему разъело ровно за секунду до того, как его оглушил собственный крик, растерявшийся по тёмному коридору. Рыдания, позорные, девчачьи, пластинами сковали глотку, и он даже не пытался сопротивляться. Хрипел какие-то нечленораздельные фразы и обидные маты на самого себя. Всей своей сущностью он пытался сделать себе хуже, морально ли физически. Физически? В первый раз. Отсчёт пошёл. Мозг не понял, когда руки рывком пооткрывали кучу шкафчиков, переворошив всё барахло и найдя давно не нужный канцелярский нож. Красного цвета, измазанный в засохшем корректоре, немного проржавелый на самом лезвии. Мозг отключился, когда Бэкхён с силой сломал нож, вырывая его из пластмассового держателя с мясом, неаккуратно кромсая себе ладонь в кровь. Тёплая, отдающаяся давлением в горло и потемнением в глаза, она текла по ладони, собираясь в яркую лужу, а потом капала на пол, но не долетала и пачкала джинсы Бэкхёна, чуть ниже коленей. Багровые брызги. Кажется, плохо отстирываются; Бэкхёну нечасто приходилось выводить кровь с одежды. Он отталкивает окровавленной рукой дверь в ванную и включает свет, мажет по белому выключателю рядом с розеткой. Забавные красные отпечатки пальцев вызывают дикое желание расхохотаться. Но на лице — пустырь эмоций. В голове — тёмная лёгкость, застилающая веки. Кто-то говорил о боли? Сейчас боли нет. Бэкхён включает горячую воду, выкручивая кран с алой пометкой влево настолько, насколько возможно, что аж запястье хрустит. Суёт ладонь под воду, сбивающую вниз. Разрывающую. Разрывающую края ран, виски и прореху меж лёгкими. Там, где закручивается отчаянный крик. Глубокий. Помноженный эхом. На пятом порезе Бэкхён перестаёт звать бога. В старой квартире на третьем этаже дряхлого дома не живут боги. Они туда даже не заглядывают. Иначе почему Бэкхён, полузадушенный рыданиями, сидел на бортике душевой кабинки, упершись виском в пластик, скрывающий углы стеклянных дверей. Слабый. Такой блядски слабый, что... Что. Всё. Иначе почему он смотрит в разводы от пара на кафеле, а потом закрывает глаза из-за того, что по руке течёт кровь, жжёт, царапает, грызёт; в другой руке тоненькое лезвие. И пусть он в промокшей от душа рубашке для института, с налипшими на лоб волосами и рваной икотой, полосующей горло, он никогда не чувствовал себя спокойнее и живее. Он жив. Сейчас, в это самое мгновение, с пустым желудком и поперечными ранами, совсем не глубокими, по всей длине предплечья. Парадоксально жив. Хочется спать. И он стаскивает с себя одежду, чтобы рухнуть в никогда не застилаемую кровать, чтобы похрипеть ещё немного, отойти от удушающего шёпота, лейтмотивом, невнятными словами, болью в затылке. Простынь липнет к разодранной руке. И вот тогда приходит боль. Та самая. Густая, вязкая, обматывающая, как мать пеленает младенца, не оставляющая сил на дышать. Вынимающая голосовые связки из глотки и разрывая их к чертям, обвязывающая их вокруг тонкой шеи. Она приходит и душит. Душит, душит. Как крик: я ненавижу тебя. Ненавижу тебя. Ненавижу. Себя. В голове горячо. Бэкхён зарывается лицом в уже мокрую наволочку, всё ещё отдающую запахом кокосового геля для душа и сладким шампунем. Тихо шмыгает забитым носом и закрывает глаза. Под веками всё плывёт, а дрожащие ресницы (секундное ощущение) будто горят. Он засыпает почти сразу, чтобы проснуться на следующий день с температурой, налётом горького и шершавого на языке и ощущением полной разбитости. Всю неделю, изо дня в день, ему хочется умереть, и не даёт только полное отсутствие сил. Он отбрасывает от себя левую руку, чтобы в плотных потоках комнатного воздуха рассматривать заживающие царапины. Одно и то же. И каждый день похожий. Каждый день он варился в помятом пододеяльнике, мелиссовом чае с двумя дольками лимона и трёх бутылках водки, оставленных родителями зачем-то у него в кухне. Но сегодняшним утром он понял, что его головой больше нельзя колоть орехи, что в нос долбануло запахом лимонной цедры и что аспирин закончился. Бэкхёну стоило огромных усилий замотаться в мягкий плед горчичного цвета, прошлёпать в кухню и поставить чайник. На часах было пол восьмого, а это означало, что он успевает в институт, даже на первую пару. Бэкхён сонно почесал щёку и. Хлоп. Сон как рукой сняло. Через две секунды он уже судорожно вглядывался в зеркало, дыша на износ и видя в отражении свои огромные зрачки, налитые неверием и прозрачным шоком. Он ещё раз дотронулся подушечкой пальца до кожи рядом с углом рта. И почувствовал кость сквозь неё. Палец больше не проваливался в мягкое и тёплое. Скользил по шероховатой скуле к виску, отбрасывая волосы в сторону. Бэкхён не верил своим глазам. Чайник закипел. Часом позже, когда он уже шёл по прямой улице, направляясь к мосту (чтобы дойти до остановки, нужно было перейти мост над железнодорожными путями, по которым постоянно сновали товарные поезда, а нудный диктор монотонно бубнел о прибывшем составе), он не мог надышаться. Казалось, за неделю взаперти ветер стал свежее, а мысли на пару сотен килограмм легче, уже не давили с такой силой и не мяли череп. В воздухе пахло наступающей осенью и... травой. Бэкхёна пригвоздило к месту. В животе всё перевернулось, а полувдох застрял в рёбрах и сковал грудину. Этот запах, он не предвещал ничего хорошего. И плевать, что вокруг просто раскинулись поля, а рабочие в кислотно-оранжевых робах просто косили траву, Бэкхёну стало плохо. Он быстро пересёк мост, ощущая, как с каждой ступенькой вверх его ноги всё больше дрожат, а во рту пересыхает; перебежал Привокзальное шоссе, пешеходный переход и, запахнув ветровку поплотнее, засунул в уши наушники, чтобы дойти наконец до остановки по Вокзальной улице. Это было странно, но определенно приятно чувствовать, как прошлогодняя куртка ёрзает на плечах, а джинсы уже не облегают ногу и собираются складками вокруг коленей. Приятно ощущать лёгкое давление в шее, как будто её насильно затянули кожей. Но не успел он пройти и семи шагов, как его окликнули. На секунду его застопорило. Неуместная догадка, не более того, но стало казаться, что он просто стал параноиком. Бэкхён, ты параноик, ясно тебе?! Неужели, он и в правду думал, мог допустить мысль, что... Нет, это совершенно невозможно. Бэкхён повертел головой, убирая чёлку с глаз, пока не заметил... Цзытао. Тот улыбался своим маленьким ртом, грозясь затмить мягкие солнечные лучи, продуваемые ветром; на нём была дутая жилетка и ядовито-розовая толстовка с нарисованным мультяшным бараном. Он держался рукой за открытую дверцу пассажирского сиденья своей машины и щурился, как котёнок от падающих на лицо, изжелта-белых волос. Цзытао в Бэкхёне вызывал только желание свернуть его клубочком, тёплым и домашним, в этой розовой толстовке и с массивной серьгой в ухе, и уместить в своей груди, чтобы там тоже всегда было тепло и по-домашнему. Цзытао ему нравился, просто нравился, и всё. Со своим смешным корейско-китайским говором, заливистым смехом от ифаневских шуток, злыми воплями и хорошо поставленным ударом. Бэкхён думал, что таких, как Цзытао, никогда не обижают, потому что они не заслуживают, и их жизнь — это не круговая лестница вверх по Аду, не леска над пропастью и не пугающая тишь в ушах. Таким, как Цзытао, не страшно жить. Им страшно умирать. — Эй, — из пространства тянущейся мысли Бэкхёна вывел задорный оклик: — Хочешь, подвезу? Они никогда не общались в институте и тем более вне его. Однако же Бэкхён может вспомнить, когда и в какой день Цзытао ему улыбался и кивал в знак приветствия, вызывая недоумение и странное неприятие, будто тот знает что-то, какую-то безумно интересную тайну, которую не знает сам Бэкхён. Он старался в такие моменты не думать о том, что помнит все улыбки Цзытао только потому, что вслед за ними следовал беспристрастный взгляд из-за масляной плёнки тёмных зрачков Ифаня, поднявшего голову над телефоном, а после — Бэкхёну бы удавиться — страшный ожог по всему телу от жгущих глаз Пак Чанёля. Цзытао даже смотрел громко. Бэкхён не знал, что ответить. Растерянность буквально проглотила его и начала топить, тут уж не до солнца и не до улыбок. — Не бойся, не укушу, — рассмеялся китаец, по-детски запрокидывая голову и на месте спотыкаясь о бордюр, чем заставил и Бэкхёна кривенько улыбнуться. — Я и не боюсь, — мнимо легко выдал он и пошагал через узенькую полоску травы к машине. Он, действительно, не боялся, что тот его укусит, но всё-таки подвешенное ощущение от того, что он знал, чёрт возьми, знал, что его всегда встречает Ифань, а с Ифанем где-то поблизости трётся и Чанёль. Это нихера не успокаивало, а наоборот — тормошило всё в брюшине, заставляя скакать. — Привет, — улыбнулся Цзытао, заводя бесшумный мотор машины и довольно смотря в лобовое стекло. У него в салоне пахло сладкими духами, пряниками и шампунем, а на приборной панели висел брелок с логотипом Gucci и мягкий малиновый бантик. — Привет, Ц... — Тао, — перебил его китаец, истошно вглядываясь в глаза Бэкхёна так, что на секунду стало неловко и смущение лизнуло загривок холодным языком, — зови меня Тао. Все друзья зовут меня Тао, — он на секунду перестал тараторить, но: — Кроме Кэнди, Кэнди тоже мой друг. Но она не разговаривает. Бэкхён сам не понял, в какой момент он начал тупо копировать улыбку Тао. Кажется, она прорастала между его рёбер и опутывала все жизненно-важные органы. "Все друзья зовут меня Тао". Бэкхён впервые за очень долгое время по-настоящему улыбался. "Зови меня Тао". Бэкхён кашлянул в кулак, чтобы замять эту неловкость, которую Тао совершенно не ощущал; он мычал что-то под тихую музыку, льющуюся из колонок с первой попавшейся радиоволны, пока Бэкхён собирался по кускам, пытаясь не думать, что у Тао в голове, наверняка, есть какие-то проскальзывающие мысли о своем явном превосходстве. Бэкхён не думал, даже не надеялся на то, что Тао не понимает того, что на самом деле превосходит его. Хотя бы по красоте. Бэкхён уныло опустил взгляд на руки Тао, увешанные парой браслетов (наверное, Ифань подарил, чтоб ему провалиться, шмотнице аксессуарной). У Тао были красивые руки: жилистые, сильные, с чётко-видными сухожилиями. Тихий вздох взвился с поджатых бэкхёновских губ. А потом он посмотрел на его лицо. И да, у Тао было красивое лицо: узкое, будто вечно по-лисьи хитрое (но на деле в Тао хитрости — ноль целых одна сотая), с узкими раскосыми глазами, яркими, как космос. Бэкхён никогда не был в космосе. Но Тао прекрасный — как звёзды. А что он, сам Бэкхён? Бэкхён красивый (считает ли он себя красивым)? Нет. Умный? Нет. У него нет даже самой малости — того самого накачанного тела, которым бы кто-то мог восхищаться, если уж больше нечем. И это ведь самое простое. В смысле, что может быть проще, чем взять себя в свой слабый кулак и поменяться так, чтобы этот кулак стал сильным. Но даже этого он не может. — Тао, я... — прийти в себя оказалось трудно, Бэкхён буквально просипел эти слова, готовый вот-вот зарыдать от такого унижения — находиться в полуметре от такой красоты, ещё больше бросающей тень на его уродство. Тао заинтересованно повернулся в его сторону, сбросив скорость; Бэкхён услышал, как шуршат шины по асфальту. Он чувствовал себя датским принцем. Быть или не быть. Спросить или не спросить. Вдох-выдох. Вдох-выдох. — А Кэнди — это кто? — выпалил и сам чуть не врезал себе по лицу. Боже. Бэкхён с радостью может признать себя исключительным идиотом, снять штаны и бежать с голой задницей вдоль дороги, собирая ещё не увядшие цветы. Ну, чтобы и все вокруг это признали. Тао секунду похлопал глазами, словно ожидал другого вопроса и вообще очень удивлён. — Мой пёсик, — медленно и тихо проговорил он, — собачка, — и тут же оживился, приходя в своё обычное инфантильно-реактивное состояние: — А хочешь фотографии покажу? Она такая красивая... Дальше Бэк прослушал добрую половину монолога, утопая в своей повальной тупости, пока Тао не замолчал и не опустил глаза: — Но ты не это хотел спросить. Очень догадливый, ставит себе на подкорке мозга галочку Бэкхён. Слишком догадливый. Жмёт губы, прикусывая щеку изнутри. Решается. — Не это. — Тогда что? Загнанный взгляд мечется по дорогому салону из белой кожи, по мелькающей синей подсветке на панели. — Ты же... — во рту пересыхает. Твою мать, как же это непросто! — ... занимаешься спортом. — Уже нет, а ты хочешь? Тебе поздно начинать, — хохочет Тао, прикрывая рот ладошкой, а потом становится серьёзным. — Фань иногда ходит в тренажерный зал вместе с Чанёлем, если тебе это поможет, я мог бы... — Нет! Бэкхёну становится плохо, а все внутренности подкатывают волной к горлу, когда он слышит это. Попросить помощи у Пак Чанёля? У урода, который ему вечно и тычет этим недостатком? Хочется сказать: спасибо, не голоден. Хочется уронить лицо в ладони, потому что — ему же потом жизни не будет. И даже то, что происходит сейчас, покажется детским садом. Бэкхён не замечает, как они подъезжают к институту, врезаясь ошарашенным взглядом в парадный вход, видный с парковки. Тао паркуется немного криво, но машет рукой и выходит одновременно с Бэкхёном, который сразу же замечает сидящего у беседки чуть в глубине раскинувшегося парка Ву Ифаня в узкой водолазке под горло цвета горького шоколада и классических брюках. Элегантный, как сволочь. В лаковых туфлях на босу ногу. Он их пока не замечает и Бэкхён стратегически решает съебать по-быстрому, пока их вообще никто вместе не замечает (нет, за этим вообще никто не скрывается конкретный никто). Бэкхён решает, но всё летит в ебеня, когда какой-то рыжий низенький кореец в джинсовом комбинезоне, напоминающий Карлсона, который, сука, живёт на крыше, громко, хер его раздери, окликает Тао своим смазливым голоском. Тот машет ему в ответ и (ну естественно, блядь) Ифань поднимает голову, пялясь безошибочно в их сторону. Как будто у него в башке хренов радар установлен, флюгер, который всегда показывает в сторону Цзытао. Бэк готов провалиться, когда тёмный взгляд Ифаня приостанавливается прямо на нём и будто спрашивает: ты какого хуя тут забыл. Бэк чувствует себя лишним пазлом в собравшейся картинке, которому не хватило места уже в нескольких. В принципе, это чувство его не удивляет. И он, быстро попрощавшись с Тао, уносит ноги в сторону ближайшего (обязательно не главного) входа, чтобы не проверять, насколько комично он будет смотреться рядом с двумя словно сошедшими со страниц журнала китайцами. Это даже представить обидно и ни к чему. Он думает, что и так достаточно долго (целых несколько минут) грелся в лучах, исходящих от Цзытао, от его улыбки, открытой миру, стоял с ним рядом посреди аллеи и снующих студентов, а меру нужно знать. За каждым хорошо неизменно следует плохо, ужасно и пиздец. Бэкхён это знает не по наслышке, поэтому старается сокращать своё хорошо, чтобы потом не было так херово. Бэкхён поправляет лямку своей сумки, тряся головой из стороны в сторону, и ему только на секунду (на самое мгновение) кажется, будто среди тысячи глаз он увидел (почувствовал чем-то раскалённым на затылке) те самые. Страшные. Чёрные. Они похожи на бесконечность. И они беспощадны.