broken

В больнице таких называли поломанными. – Давно не было светлой фазы, – говорили они. – Видимо, окончательно поломался. Красная таблетка, жёлтая. Тарелка с кашей и ломтик хлеба. Палата номер семнадцать. Из простыни торчит что-то рыжее. Микки Милкович стоит у койки с подносом в руках. Рядом – врач, она что-то сухо объясняет, но Мик не слышит, он смотрит на скрюченную мумию Йена Галлагера и пытается понять, как оказался здесь. И почему ему доверили живого человека на сто тридцать два часа. Или поломанный – это не совсем живой? Сто тридцать два часа – это пять с половиной суток. Шестьдесят шесть дней, на самом деле. – Если не станет принимать таблетки, запихнёшь насильно. Откажется есть – зови медсестру, она поставит капельницу. Следи, чтобы не выдернул иголку. Вопросы? – Нахуя нужны таблетки, если они не помогают? Врач смотрит на Микки так, будто он тоже поломанный. – Чтобы не стало хуже. И дверь закрывается. Микки остаётся в четырёх белых стенах, в белом потолке, белой решётке на окне, в белой койке, белой простыне и в рыжем Йене Галлагере. Поднос в его руках тоже белый, и каша в тарелке – белая. Только таблетки – красная и жёлтая. – Куда уж хуже. И Микки стоит так ещё с минуту. Халат на нём – тоже, блядь, белый. – Эм… ну, типа… привет, Йен? Кажется, что тот спит, но иногда его веки приоткрываются и опускаются вновь, будто он просто очень медленно моргает. У него припухшие, словно от слёз, глаза и алые, словно от поцелуев, губы. – Я Микки. Милкович. Принёс тебе еду… вроде как. Если тебя кормят этим дерьмом, я не удивлён, что ты соглашаешься на капельницу, – он ставит поднос на белую тумбочку. – Может, в следующий раз я стащу что-нибудь нормальное из этой столовой. Он говорит «следующий раз», хотя совсем не уверен, что придёт сюда снова. Он бы лучше вернулся в колонию. Микки просто говорит, потому что тишина в этих стенах какая-то давящая. Будто он дышит не воздухом, а вакуумом. – Я типа должен кормить тебя на обед и ужин сто тридцать два часа. Раздолбал одному чуваку машину и рожу. В колонии по ходу закончились свободные места, – всего шести шагов хватает, чтобы Микки пересёк всю комнату и оказался у единственного окна. – Да тут можно нахуй свихнуться. Он снова смотрит на койку. Он не может представить, как провести тут хотя бы один час, не то что сто тридцать два. – Ты чо, типа всегда так лежишь? И тебе не хочется встать и пойти куда-нибудь на улицу? Покурить там… Эй, Галлагер! Микки подходит ближе и наклоняется, чтобы заглянуть Йену в лицо, помахать перед ним ладонями, пощёлкать пальцами. Но белое лицо только моргает, и глаза, зелёные-зелёные, видно лишь короткими обрывками, они смотрят куда-то сквозь Микки, будто его тут нет. – Нельзя же так всегда лежать, Галлагер, тебе сколько, семнадцать? Эй! – он не решается стукнуть его по плечу или вообще коснуться. – Слушай, знаешь что? Эта хрень тебе точно не помогает, выброшу нахуй, идёт? – он сгребает таблетки с подноса и пихает в карман брюк, под халат. Воду из маленького стакана разбрызгивает по полу. – Но кашу я твою есть не буду, так что решай, ты сегодня обедаешь через рот или через вену. Меня отсюда не выпустят, пока ты не пожрёшь. – Просто оставь меня одного… – слышит он тихий голос и отчего-то вздрагивает. Казалось, что рыжий, скорее, встанет и уйдёт, чем заговорит. Реакция получается заторможенная, будто Мик ждёт окончания фразы. «Ненадолго» там или «Микки-как-там-тебя-Милкович». – Да что я должен все сто тридцать часов выяснять, что ты хочешь сегодня из меню? – он идёт к двери, распахивает её и орёт. – Сестра! Стоит, опершись на стену и смотрит, как медсестричка выпутывает бледную руку из простыни, как ищет вену. Отчего-то зрелище царапающее. Весь вид этого болезненного тела на койке царапающий. В больнице, наверное, обитает больше сотни пациентов, но Микки доверили именно этого. Будто боялись, что он поломает кого-то, и сразу выдали поломанного. – Слушай, ну, люди – они же не камни, да? – говорит Мик, глядя на иголку. – Если кости срастаются, то башка тоже должна как-то срастись? Медсестричка улыбается как-то странно и не отвечает. – Следи, чтобы прокапало не больше половины. И держи вот так, не пережимай, – и она приподнимает безвольное запястье, чтобы показать. Микки думает, что она шутит, но нет, ему, в самом деле, приходится взять запястье. Кажется, что оно будет холодным и бумажным, как у мертвеца, и вдруг получается, что оно даже обжигает – и это руки Милковича холодные. Он опускается на койку и чувствует себя странно, будто его целиком запихнули в полиэтиленовый пакет. – Знаешь, дерьмо на улице соскрёбывать было бы и то лучше, чем тут сидеть. Йен вдруг начинает шевелиться и становится понятно, что он собирается перевернуться на другой бок, лицом к стене. – Это всё, что ты смог придумать, Галлагер? Это хреновая идея, слушай, эй! – и он резко дёргает тело за плечо, прижимая к койке, запястье сдавливается в руке сильно, наверняка до боли. – Хочешь остаться один – придётся выбраться из этой блядской больницы и завести свою комнату, а пока лежи и не рыпайся, потому что у меня ещё полчаса и полпакета твоего бульона! И рыжий остаётся лежать на спине, теперь глядя своим тяжёлым полуживым взглядом куда-то на переносицу Микки – будто внутрь его головы. Милкович не выдерживает этого долго, он отворачивается и пялится на опадающие капли в катетере. Кажется, что те сыплются ему на голову. Время идёт медленно до дурноты. И когда оно заканчивается, Мик просто вынимает иголку из вены и молча уходит, унеся с собой капельницу. Он не хочет никогда больше возвращаться в это странное место. Медсестричка долго смотрит ему вслед.