broken

Микки пьёт, потому что внутри у него тошнота. Не в горле, а где-то гораздо глубже. Чувство новое и гадкое, и он хочет, чтобы оно ушло. Он хочет пойти набить морду какому-нибудь копу, чтобы его уж наверняка отправили в камеру. – Ему, должно быть, очень одиноко там… – говорит Мэнди, будто вставляет лезвие в глаз Микки. С ним происходит что-то странное, что-то совсем другое, будто в его душу пробралась гусеница и начала проедать там дырки. Он видел многое, видел всякое, здесь, на южной стороне, он видел дно, он вынимал мать из блевотины, которой она захлебнулась. Но он никогда не видел детей на привязи где-нибудь в Африке, людей, рождённых с параличом, он никогда не видел, как детёныш убитой слонихи плачет над телом мамы несколько часов подряд. Он никогда не видел ничего такого, отчего душа скручивается жгутом. Ничего такого, что ты хочешь, но не можешь забыть. Микки Милкович никогда не плакал от душевной боли. И когда у него режет в уголках глаз, он хочет уйти от этого чувства, но алкоголь не помогает. Медсестричка смотрит своим всё тем же странным взглядом, каким, вероятно, смотрит на всех своих пациентов, и говорит, что они уже собирались звонить надзирателю. Вообще-то должны были позвонить уже на первый же день. Послать её к чёрту или на хуй, думает Микки. У него подёргиваются пальцы. – Эй, Галлагер! – он пинает дверь ногой, входит и видит всю ту же картину, будто и не уходил. – Я принёс тебе макароны с сосисками и апельсиновый сок! Походу это дерьмо лучшее из всего остального дерьма, что тут подают. Был ещё шоколадный десерт, но сказали, что это типа для сотрудников с бейджиками. Какое-то, блядь, классовое превосходство, кому-то можно жрать десерты, а кому-то нельзя. Он бухает поднос на тумбочку и шумно усаживается на койку. На ту её часть, где нет больного рыжего мальчика с влажными ресницами и алыми губами. – Ты вообще в курсе, что у рыжих должны быть веснушки? – вдруг спрашивает он, не подумав толком, откуда этот вопрос взялся в его голове. – Ну, там… хуй знает, типа потому что они тоже рыжие и должны быть у рыжих. А у тебя их нет, знаешь, почему? Потому что ты лежишь тут, как плесень, и сто лет не был на солнце. Давай, поднимайся, а то сосиски остынут! Дава-ай, Галлагер, вставай, серьёзно, выпей хотя бы сок! Ты же ходишь хоть иногда в туалет, ну! Просто сядь и поешь, а потом, хочешь, я вообще заткнусь и уйду? Я твои таблетки смыл в унитаз, между прочим. Ну давай, Йен, встава-ай! И Мик решается. Сгребает апатичное тело в охапку и пытается усадить. – Оставь меня, я устал… – шепчет Йен, вяло пытаясь высвободиться, простыня соскальзывает с его обнажённых плеч. Он такой невероятно тёплый и мягкий, словно рыжий кот, и у Микки появляется дикое желание прижаться ближе к этому телу. – Господи, Йен, с какой ты планеты… – бормочет Милкович, спуская опутанные ноги на пол. – Нельзя же быть таким… таким… …рыжим, красивым, тёплым. – И вот так лежать. Отчего ты, блядь, устал? Усердно считал пауков? И вот рыжее тело уже сидит. Вернее, сидя лежит на Микки, так что ему от этого совсем дико. – Сок, Галлагер. Выпей хотя бы сок, надо ж с чего-то начинать, – он берёт стакан левой рукой, а правой обхватывает сутулые плечи. – Просто выпей, Йен, и до вечера я оставлю тебя в покое. И Йен пьёт. Он вынимает из простыни руку и слабо держится за стакан, задевая прохладные пальцы Микки. Тот старается сильно не пялиться. Но внутри всё переворачивается. – Вот видишь, это просто. Поесть не надумал? Но Йен уже опадает обратно на подушку. Мик ставит стакан и, поднимаясь, подхватывает поднос. – До вечера, рыжий. Он говорит это так, будто… да, будто он действительно собирается прийти. – Знаешь, что я тут почитал, Галлагер? – спрашивает Микки вечером, вынимая губами сигарету из пачки. – Да, прикинь, я умею читать, уверен, ты хотел пошутить по этому поводу, – он чиркает зажигалкой, затягивается и выдыхает. Одной порции хватает, чтобы заполнить крохотную белую комнатку сверху донизу. – Так вот, я почитал твою медицинскую карту. Эта курица, которая ставила тебе капельницу, сказала, что мне не положено. Как будто я, блядь, спрашивал у неё разрешения. И ты знаешь, что там написано? Что ты тут уже полтора года. Полтора ебучих года. Это погано, Йен, знаешь. Это до фига погано, – он выдыхает снова и смотрит на рыжую голову, которая не смотрит на него. – О чём ты там вообще думаешь? Нельзя лежать полтора года и ни о чём не думать. Ты не похож на тупого, Йен, о чём ты думаешь? – он наклоняется, чтобы ближе заглянуть в зелёные глаза, но мысли в них не читаются, и это хорошо, пожалуй. Потому что, если б он знал, о чём можно так лёжа целых полтора года думать, он бы тоже лёг и так лежал. Вблизи от рыжего веет одеяльным теплом, Микки быстро отодвигается. Он роняет на простыню и тут же стряхивает на пол горстку пепла. – Ещё там написано, что ты курил. А ещё – что ты проходил курсы подготовки офицеров резерва. Типа собирался идти в армию? Дерьмовая, по-моему, идея. Но лучше, чем тут валяться, как ни крути. Микки выдыхает ещё порцию белого дыма, и вся комната становится пропитана им. Йен зарывается в простыню по самую макушку, и Милкович довольно улыбается. Но с ужином оказывается теперь ещё сложнее и приходится позвать медсестру. Она говорит, что позвонит надзирателю, если ещё раз увидит тут сигарету. Микки срать хотел на надзирателя. Он сам съедает пюре с котлетой, пока сидит рядом с запястьем Йена.