broken

Микки находит адрес Галлагеров по справочнику и идёт к ним. Он сидит на крыльце, курит и ждёт, когда кто-нибудь из них появится. Первым приходит парень, который похож на брата, но совсем другой. - Уже наслышан о твоих подвигах. Микки, верно? – говорит он сходу. – Я Лип. Филипп, если угодно, - тут же отвечает на привычный взгляд и пожимает ладонь. - Я никуда его не вытаскивал, он сам пришёл, - говорит Микки. – Я даже не знал, что он собирается бежать. Лип молча берёт у него сигарету и закуривает. - Сейчас его там обдалбывают таблетками, Филипп. - Ты не знаешь, что это за болезнь, Микки. У моей матери такая, ему нельзя без таблеток. Потому что тебе кажется, что сейчас всё хорошо, ты теряешь бдительность, и уже через час всё может поменяться. - Я видел это уже, и я обещал ему сделать паузу до первого случая. - Когда он сиганёт с крыши, чтобы полетать? - Не сиганёт, я буду за ним следить. - Слушай, он мой брат, и я готов нести за него ответственность всю жизнь, но на хуя тебе это надо? - Я просто… - Микки кривится и сплёвывает горчащую слюну. - Ебать, да ты его любишь, - как поток ледяной воды на голову, звучат слова Липа. Микки нервно встаёт и отворачивается. - Просто заберите его оттуда, ладно? Ему там плохо. Лип смотрит него так, будто увидел цветущий камень, и Микки ещё долго чувствует на себе его взгляд, когда, не прощаясь, уходит. Йен рассеянно смотрит в пустоту и не отвечает на приветствие. Покорно принимает объятья. Кажется, застёжки на ботинках Дебби интересуют его больше. На нём надеты те вещи, в которых его привели после побега. Он вскидывает голову и тревожно спрашивает: - Где Микки? - Микки в колонии, Йен, - Лип хлопает его по плечу. – Он выйдет через два месяца. Но ты можешь навестить его. Но Йен не навещает Микки, потому что два месяца он не встаёт с постели. Фиона ссорится с Липом, и Йен натягивает простынь на макушку. Он не хочет слушать, как из-за него ссорятся. Микки не светит никакое УДО. Ему не светит даже телефонный справочник. И он просто ждёт, что кто-нибудь из Галлагеров придёт и скажет, что с Йеном всё в порядке. Но никто не приходит. Микки хочется размозжить череп надзирателю, так его ломает, но он не может этого сделать, чтобы его не задержали ещё на два месяца. Он бы тогда сдох, потому что месяцев длиннее в его жизни ещё не было. Когда он выходит на свет Божий, у ворот стоит машина, а за рулём, конечно же, Мэнди, а остальные срать хотели на Микки Милковича. Он уже хочет поорать об этом, но, дёрнув дверь, вдруг видит на заднем сидении рыжую макушку, торчащую из белой простыни, и зелёные глазищи, которые смотрят по-детски распахнуто. - Притащился ко мне в таком виде, - говорит Мэнди. – Сказал, чтобы я отвезла его к тебе. - Иисусе, Йен… Тот молчит, но главное, что он в порядке и не в больнице, и что эти чёртовы фазы не длятся по полтора года, о чём Микки думал целую вечность подряд. Он забирается в машину, и Йен подползает ближе, чтобы уткнуться в шею и сопеть. Он даже не выпутывает руки из простыни, но это не мешает Микки обнимать его, и целовать в висок, и говорить: - Чёрт тебя дери, Йен, как я, блядь, скучал… И счётчик сбрасывается на ноль. Впереди остаётся жизнь. Неизлечимая. Поломанная. Одна на двоих. Люди не ломаются, как камни, пока их кто-то любит.