Кровавыми каплями по стеклу

Перед глазами пелена. Такое чувство, что она в каком-то коматозном состоянии. Глаза открыты, но легче от этого не становится. Во всем теле такая слабость, что даже их держать открытыми трудно. Происходящее вокруг практически не воспринимается. В мыслях пустота. Ванда знает только, что ее снова накачали чем-то. Знает, что сопротивляться этому состоянию бесполезно, что ничего не получится. Что организм временно не принадлежит ей. Она слышит собственное дыхание. Каждый вдох и выдох. А помимо этого — ничего. В заложенных ушах звон. Она слепая, глухая, бесчувственная. Совсем не своя. Сопротивляться нет сил. Надо просто расслабиться и позволить этому состоянию полностью захватить ее. В конце концов, убивать ее не планируют. Все так? Так же? Безвольное тело образца сорок восемь ввозят в просторную операционную на каталке. Свет в помещении резкий. Искусственно-белый, такой, что глаза от него болят. Зажмурить их не получится. Она об этом и не думает. Вообще ни о чем сейчас не думает, просто не может. Слишком много прозрачно-белых трубок, стальных вспомогательных средств и зеленых масок на лицах персонала, плотных черных перчаток. Люди все на одно лицо. Одинаковые. Как будто копированные на компьютере. Или клонированные. Пахнет спиртом и какими-то препаратами. Резиной отдает слегка. Движение подручных каталок отдаются звоном, эхо в операционной отменное. Звуки ужасные. На базе любые звуки такие неприятные и раздражающие слух. Зажимы, скальпели, иглы — все это с неприятным металлическим звоном соприкасается со стальной поверхностью. И почти зеркальный блеск. На полу кафель, и если что-то падает, то звук разносится моментально. Росвита Раух заходит поспешно, резко распахивая двери. Привычным движением она пихает планшет с прикрепленными к нему бумагами и ручкой первой попавшейся девушке. Ей помогают надеть халат, который пальцы застегивают за считанные секунды. Подают маску, за которой моментально скрываются тонкие губы и острый нос. На голове белая ткань скрывает корни ярко-рыжих волос. А руки утопают в резине, которая обтягивает их плотнее, чем сама кожа. Тем временем женские и мужские руки расстегивают единственную застежку на спине оперируемого образца. С Ванды, которая сейчас не ощущает реальность, смотря вокруг как в тумане, стягивают длинную рубашку. Она и голову повернуть не в состоянии. Совершенно обнаженную ее укладывают на операционный стол. Все движения персонала — точные, скорые, отработанные десятилетиями. А холодная стальная поверхность холодит кожу моментально. У Ванды лишь губы непроизвольно размыкаются, и поток воздуха на выдохе покидает легкие. Она плохо чувствует собственное тело, конечности вообще не ощущает. Смотрит наверх бессознательными стеклянными глазами. Яркий свет прямо над ней слепит. Но она и без того ощущает себя слепой. Будто живой труп. Будто ненастоящая. Так это или нет? — Наркоз, — проговаривает монотонно Раух, направляясь к операционному столу. — Общий. Нам не нужны эксцессы. Можно было бы подумать, что люди вокруг нее суетятся. Но нет. Это же ГИДРА. Здесь все доведено до какого-то почти машинного совершенства. Беспринципных тварей тут не так много, почти все они — обычные люди. Только эти люди остаются за стенами организации. В ее стенах нет личностей, нет слабостей и страстей. Есть слаженный механизм, который должен работать в любом случае. И если не станет одной детали, даже мельчайшей шестеренки, ее всегда заменят. Если исчезнет самая масштабная часть — на ее место придет другая. Кадры ценны, вне сомнений, но сама суть намного важнее. Именно благодаря этому организация держится на плаву столько столетий. Тысячелетий — к чему лукавить. Законы не эти люди придумали, вспомнить их создателей не получится в любом случае. Но законы эти нерушимы. Поэтому ГИДРА жива. И будет жить еще много столетий после. Раух склоняется над телом. Она ждет того момента, когда веки Ванды окончательно закроются. Когда та впадет в бесчувственное состояние полностью. Работа с мутантами — всегда риск. И дополнительный им ни к чему. Тем более она знает, чем все может закончиться для нее самой, если итоговый отчет не устроит барона по тому или иному пункту. Потому что если с образцом что-то случится и барон найдет мельчайшую деталь в записях, подтверждающую то, что вина за произошедшее лежит целиком и полностью на Раух… Тогда в организации место ведущего биохимика будет вакантным. И таковым оно вряд ли останется на долгое время. Максимум — на пару суток. Кажется, она снова научилась безразлично относиться к мутантам. Или пытается. Но лежащая на операционном столе Ванда ничуть не страшнее, чем любая другая женщина ее возраста. Сейчас в ней нет животной сущности, что убивает, глушит все человеческое. Барон делает ужасные вещи, хотя и посредством других людей. И Раух — одна из них. Пока Ванду подключают к аппаратам, пока закручивают наверх волосы, чтобы не мешались, пока завершают последние приготовления и наконец вкалывают наркоз, Раух проверяет исправность записывающих устройств. Ошибок быть не должно, не может быть. Она возвращается к операционному столу и протягивает руку. Одна из помощниц протягивает ей скальпель, но взять предмет в руки Раух не успевает. Открывающаяся дверь привлекает внимание всех пяти человек, окруживших лежащую без чувств Ванду. А в операционную человек входит. Невысокий, полный. С седеющими уже волосами. Достаточно одного лишь его взгляда, чтобы помощники Раух подорвались с места и помогли ему надеть нужную униформу. Сама она напрягается, все же заторможено берет скальпель из рук стоящей справа. Мужчина благодарит за помощь и направляется к операционному столу. Туда, где Раух уже приступила к необходимым действиям. Она будто бы и не замечает его, когда он останавливается рядом. — Росвита, — приятный звук баритона плохо вписывается в обстановку пищащей аппаратуры, сообщающей о том, что испытуемая еще жива, — я поражен, что тебе уже доверяют подобные мероприятия. Взгляд на него Раух даже не поднимает. Она занята, пытается как можно более явно дать ему это понять. Демонстративно смотрит на бесчувственное тело Ванды. А мысленно проклинает вошедшего, как только может. — Я смотрю, доктор, вы не просто так решили зайти. Барон считает, что меня уже недостаточно? Что мне нужны дополнительные руки? — Отнюдь, — с добродушной усмешкой произносят в ответ. — Рук тебе хватит. Как-никак молодые люди должны что-то делать. Он говорит про этих идиотов, что и десяток лет еще не проработали в организации. В такие моменты ей вообще кажется, что работать не с кем. Единственный человек, что превосходит ее в знаниях и опыте — вот он, глумится над ней. — Говорите, — произносит Раух спустя некоторое время, выпрямляясь. Руки у нее в крови. В такой вязкой, кажущейся чуть светлее черных перчаток. Она отдает практикантке скальпель и забирает зажим. На мгновение встречается с доктором взглядом. — Мне даже интересно, что вы мне скажете. — Барон хочет, чтобы данная операция прошла без каких-либо проблем. Вот поэтому я и удивлен, что он позволил ее провести именно тебе. И вроде тон такой добродушный, и улыбка открытая, и взгляд без издевки. Но что-то в нем всегда раздражало ее. Не может быть такой чистенький и идеальный человек работать в ГИДРА. Не может, и все. Она чувствует, как нервничать начинает. Как смотрит на вскрытую плоть и думает о том, что идея эта была изначально обречена на провал. Не стоило и думать. В экспериментальную программу оно не входило. И зачем она только позволила барону внести коррективы? Сказала бы, что девчонка не переживет. Он бы тогда не стал рисковать. А что, если?.. — По-вашему, моей квалификации недостаточно? — ядовито выплевывает Раух. Перед глазами кровь. Мясо. Внутренности. Хотя последние два — это уже живое воображение рисует. А так лишь красная полоска крови на ровной коже живота. Иного выхода нет. Ей необходимо справиться с поставленной задачей. — Что ты! — вздыхает доктор, вскидывает руки и медленно отходит в сторону. — И квалификация твоя, и аппаратура — все просто в прекрасном состоянии. Но Ванда Максимофф… — Образец сорок восемь, — резко выпаливает Раух. Не выдерживает. Снова. — Будь по-твоему, — спокойно соглашается он. — Образец сорок восемь чрезвычайно важна для барона. Дело не в личных предпочтениях, а в значимости ее мутации для организации. Надеюсь, ты понимаешь мое удивление теперь? — Давление слегка упало, — вмешивается голос практиканта. Раух в ответ кивает. Неужели барон смеется над ней? Не мог найти более подходящее время для того, чтобы столкнуть ее лбами с этим человеком? Знает же, что она его просто не выносит. А тот продолжает стоять у стены, скрестив руки на груди. И смотрит. Внимательно так, как будто только и ждет, что она ошибется. Должно быть, оно так и есть. — Видимо, барон настолько дорожит этой мутанткой, что готов сорвать стерилизацию самостоятельно? Или он считает, что доктор Лист сделает это за него? — с неприкрытым раздражением выдает Раух. — О, дорогая, ты плохого мнения о нем, — говорит Лист и цокает языком. — Я здесь не для того, чтобы «сорвать стерилизацию», как ты выразилась. Я здесь для того, чтобы проследить за тем, чтобы ты сработала так, как должна. Прекрасно. Теперь ее действиям еще и не доверяют. Так почему бы не назначить Листа ответственным за эксперименты? Почему бы не позволить ей делать другую работу, если эта не отвечает требованиям барона? Совершенно непонятно. Ведь до этого времени доктор не был вовлечен во всю эту катавасию с мутантами и секретными программами ГИДРА. Или был? Теперь уже не имеет значения. — Следите, — выплевывает Раух спустя некоторое время, — однако не мешайте мне работать. Только ее руки, испачканные в крови почти по локоть, больше не касаются тела Ванды, как та резко дергается. Словно неожиданная вибрация по всему телу. И с губ срываются непонятные звуки. Ванда чувствует боль. Дикую боль, что тащит ее сознание на поверхность. Резко, непонятно откуда. Она глаза открывает с трудом. И словно из трубы слышит чьи-то торопливые движения. Шаги. Аппаратура. Писк, что повторяется слишком часто и раздражает. А внутри все болит, это не фантомы и не обманка. Боль настоящая. Разрывающая. Она задыхаться начинает, еле приоткрывает глаза. — Черт возьми! — кто-то кричит вдалеке. — Я же ясно выразилась: наркоз. Неужели нельзя нормально сделать? — Мы сделали все, как вы сказали. — Так сделайте еще раз! Что вы стоите? Или мне на живую ее резать? Как думаете, как скоро она умрет от болевого шока? Живо! Ей кричать хочется, выдернуть из себя катетеры и иглы. Больно. Плохо. Не хочет. На лицо ложится пластмассовая маска, накрывает рот и нос. И следующий вдох дается уже легче. Сознание снова уносит куда-то далеко. Раух тяжело дышит, внимательно следит за аппаратом. Закончить эту операцию и уволить этих недотеп бы к чертовой матери. От них одни проблемы. Правда, что-то подсказывает, что здесь была не вина практикантов. Совсем нет. Все дело в мутировавшей природе. И ей стоило предположить, что из-за измененной ДНК образцы могут вести себя не так, как положено людям. Если они выдерживают яды, химикаты и различные вмешательства, то почему не смогут выдержать и наркоз? Теперь нужно иметь в виду. И покончить уже быстрее с начатым. А потом отмыть с рук кровь. Как-то поздно, словно сквозь сон, Раух вспоминает, что на ней перчатки, а их мыть нет смысла. Выкинуть — и дело с концом. Какое-то время она просто ждет. Позволяет препаратам проникнуть в кровь, воздействовать на мозг. Слишком много риска сегодня уже было. И снова приступает. Разрезает ткани, медленно отделяет их друг от друга. Почти кожей чувствует на себе пристальный взгляд доктора. — Молчите, — шипит Раух, — не произносите ни слова. Но в ответ тишина. Лист усмехается — вот и все. Продолжает все так же спокойно стоять у стены. Он ждет не ошибку, нет. Она думает, что он просто ждет, когда Ванда умрет. Чтобы потом сказать барону, что необходимо освободить место биохимика. Она ошибается. Лист и правда следит за проходящей операцией — не более. И пока все идет так, как должно было, он не станет вмешиваться. Ему не нужны ошибки Раух. Ему нужно лишь сделать все, зависящее от него, чтобы образец сорок восемь осталась жива. Остальное его не интересует. В отличие от Росвиты Раух, доктор Лист — профессионал. Всего лишь маленький надрез, а крови вокруг слишком много. Ей это не совсем нравится, но сейчас не стоит позволять Листу заметить хотя бы тень сомнения в собственных действиях. Хорошо хоть, что практиканты достаточно подготовлены для того, чтобы не приходилось их поддергивать и долго объяснять, что ей нужно. Раух тянется за узкой трубкой и осторожно вводит ее в брюшную полость. А сама замечает, что оставляет кровавые следы на коже Ванды. В голове слишком много посторонних мыслей. Она думает, что нужно бы прикрыть ее хотя бы до живота. Ловит себя на том, что ей неприятно смотреть на обнаженную женщину лишь потому, что она мутировавшая. Не первую операцию уже проводит, а подобный бред в голове впервые. Ненужные мысли она отгоняет в сторону и принимается зажимать маточные трубы. — Слишком много крови, не думаешь? — неожиданно подает голос Лист, заставив ее дернуться. Она одаривает мужчину уничтожающим взглядом. Не важно, что он не смеется и не издевается. Он правда заметил, что так быть не должно. Он пытается помочь. Но ей помощь не нужна. Катился бы он отсюда, оставил ее и не лез туда, куда не просят. Ах да, его же попросил барон. Ей нужно просто перевязать трубы. Не такое и трудное задание. Это не вырезать, не удалять что-то. Всего лишь перевязать. Только теперь кажется, что руки дрожат. Скорее всего, она изначально что-то не так сделала. Допустила ошибку потому, что не ожидала, что придется работать под пристальным взором доктора. Но теперь уже ничего не поделать. Стоит только вытащить осторожно трубку, как вместе с ней, булькая, на стол вытекает очередная порция крови. Неправильно. Не должно быть. И паника медленно начинает охватывать. — Давление падает, — поспешно сообщает практикант откуда-то слева, — пульс нестабилен. Можно не смотреть на показатели. Можно бросить взгляд на лицо Ванды. Все и так понятно: она теряет кровь. Слишком много, не должно было быть столько. С этим нужно срочно что-то делать. Допустим, она зашьет рану быстрее, чем оттуда выльется приличное количество крови, но что дальше? Лист отталкивается от противоположной стены резко и оказывается рядом. Натягивает маску на лицо и шипит на женщину: — Ты так и собираешься стоять, дура? Она пытается взять себя в руки быстро. Переводит взгляд с одного практиканта на другого, пока Лист делает все, чтобы остановить кровь. Он был прав: надо было доверить это дело ему изначально. — Нам срочно нужна кровь, — поспешно произносит Раух. — Иначе мы ее потеряем. Несите донорскую. Лист швы накладывает умело. Но сейчас он уже не такой добрый и понимающий. Он злится. Не поднимает головы, пытается исправить ошибки Раух. — Ты вообще думаешь своей головой, Росвита? У нас тут мутант. Если она так отреагировала на наркоз, то как она отреагирует на человеческую кровь, мы тем более не знаем. Подобные слова вводят ее в ступор. — И что же делать? — в голосе явная паника, почти истерика. — Думай, Росвита. Думай, — недовольно произносит Лист. — У тебя просто идеальная ситуация. Подсказываю: Максимофф. Когда он поднимает взгляд на нее, то видит, что у женщины трясутся губы. Она не понимает, о чем он говорит. Поддалась эмоциям, перестала быть профессионалом. В этом ее проблема. Фамилия лежащей на операционном столе женщины ей ни о чем не говорит. — В жилах ее брата течет точно такая же мутировавшая кровь! — чуть ли не кричит на нее доктор Лист. И почему она только не додумалась до этого? Ни на мгновение ей в голову не приходит мысль о том, что Лист не мог знать, что у Ванды есть брат, если он не привлечен к программе. Раух почти подтягивает к себе практиканта, вцепившись испачканными в карминовой жиже перчатками в его идеально-белый халат. Дышит прерывисто и тяжело. Она так боялась допустить ошибку, что допустила ее. — Мне нужен образец сорок девять. Быстро! Чего бы оно ни стоило. Приведи его сюда в любом состоянии, — выпаливает на одном дыхании Раух и резко выпускает практиканта. Тот уже подрывается с места, когда звучный голос Листа его останавливает. — Ты точно дура! А ты, парень, не смей пичкать его никакими наркотиками, понял? Нам нужна чистая кровь для переливания, а не испорченная химией. Практикант кивает и моментально покидает операционную. Слышны остаются только спешные удары обуви о кафельный, а затем бетонный пол при беге. Камера звукоизолированная. И сомневаться в этом не приходится. Но почему-то Пьетро кажется, что он слышит приближающиеся шаги. Он подрывается с кровати и встает прямо напротив двери. Ждет, сам не понимает зачем. И панель управления пищит, в сторону отъезжает дверь с противным звуком. Не мог он шаги слышать. Просто уже который час ждет, что хоть что-то произойдет. Неизвестность убивает. Ждать он никогда не умел. За порогом — там, чуть дальше — стоит лаборант, вряд ли врач. Что-то торопливо объясняет одному из охраны. По линии плеч, по тяжелому дыханию сразу ясно, что бежал. Произошло. Случилось. Что именно — не так важно. Но если паникует персонал, то напрячься стоит. К нему подходят, чтобы надеть наручники. Но подошедший парень — хоть навскидку, все равно младше Пьетро — неугомонно щелкает пальцами. — Времени нет на это. У меня приказ доставить его в операционную немедленно, вы только все тормозите. Охранник пожимает плечами и недовольно отмахивается. Не его дело, пусть делают эти ученые что хотят. Пьетро же понять не может, что происходит. Это, конечно, его нормальное состояние здесь, но смириться с ним не получается. Он встречается взглядами с лаборантом. Тот смотрит жестко, но по голосу понять можно, что нервничает. Не по-человечески, нет. Он нервничает потому, что может лишиться работы. — Без выходок, ясно? У меня нет полномочий, чтобы применять силу. В твоих же интересах пойти добровольно и сделать все, что я скажу. А вот это уже заставляет нервничать. — Что происходит? Пьетро понимает, насколько это дурацкий вопрос, слишком поздно. Снова нетерпеливые щелчки пальцев лаборанта. Что-то точно произошло. Причем серьезное. — На выход, — почти срывается парень. Странно. Никто не тычет дулом автомата в спину, ничто не держит мертвой металлической хваткой руки, но Пьетро все равно подчиняется. Потому что не первый час внутри все неспокойно. Она в операционной, его отведут туда же. Они же про одну и ту же операционную говорят? Если да, ему нужно туда. И как можно быстрее. — У меня нет времени тебя тащить и уговаривать, — говорит лаборант, когда Пьетро выходит из камеры, — поэтому не смей задерживать меня. Уголок губ непроизвольно дергается, губы кривятся в ухмылку. Кажется, человек перед ним не знаком с экспериментальной программой и в частности с тем, кого ему сказали привести в нужное помещение. Медлительность не по части Пьетро. Совершенно нет. А уж если у него появилась хоть какая-то возможность узнать, что происходит с Вандой, то это его будет задерживать медлительность лаборанта. Никак не наоборот. Он обращает внимание на кровавые следы на халате парня. Размазанные, будто от чьих-то пальцев. Сказали бы ему, все было бы намного проще. Но у ГИДРА свои секреты. Их много, они разнообразны. И к их существованию быстро привыкаешь. Ему хочется бежать. Так быстро, как умеет только он один. Хочется выплеснуть накопившееся внутри. И плевать, что он только недавно видел Ванду. Плевать, что он чувствовал ее запах и мог к ней прикасаться. Все равно этого было мало. Все равно она должна быть постоянно под его защитой. Контролем. Назвать можно, как угодно. Который месяц Пьетро не знает спокойствия. И дело-то далеко не в препаратах. Было бы не так страшно, если бы дело было в них. Но он молчит, не произносит ни слова, старается не замечать того, что лаборант рядом с ним идет медленно. Быстрым шагом, конечно. Да только для него это совсем не быстрый шаг. Усталость сняло как рукой. На ее место пришло желание побыстрее понять, что происходит. Подопытным кроликам, конечно, не говорят, что их ждет, но это еще не значит, что их это не интересует. Он замечает, как лаборант постоянно за ним следит. Старается идти на одном уровне, ни шагом назад. И каждый раз, когда они проходят мимо очередной двери или арки, Пьетро ловит пристальные взгляды солдат. Понятное дело, что из-за внештатной ситуации он не перестанет находиться под контролем. Мутант. Монстр. А чего еще можно ждать? Двери в операционную распахиваются, и яркий свет бьет прямо в глаза. Коридоры теперь кажутся вообще неосвещенными. Он щурится, пытается привыкнуть к освещению. Только чувство такое, будто кто-то лампу прямо в лицо направляет. Люди в белых халатах суетятся. Трубки. Провода. Резкий запах спирта, перебивающий запах крови. Нестабильный писк аппаратуры. И атмосфера смерти, висящая в воздухе. На операционном столе лежит Ванда. Его сестра, его Ванда. Но сознание активно сопротивляется, он отказывается верить в происходящее. А еще ступор. Самый настоящий. Он просто стоит и не может пошевелиться. — Пьетро. Голос знакомый. Он отвлекается и поворачивает голову в сторону подошедшего к нему. Так странно. К нему обращаются совсем как к человеку. Тот самый ученый. Доктор. Который перевязывал его после ожогов. — Жизнь твоей сестры зависит от тебя, — говорит Лист. Голос у него дрожит. И больше, наверное, ничего говорить и не нужно. Все встает на свои места. Мир снова начинает вращаться, время — стремительно бежать. Он оказывается у операционного стола за доли секунды. Смотрит на безжизненное тело Ванды, на ее побелевшие губы, на обнаженное тело, покрывшееся мурашками. Ей холодно. Она без сознания. А еще она умирает. И так хочется вытащить ее, защитить, спасти. На уровне инстинктов. Объяснить природу подобных желаний не получится и при большом желании. Он сглатывает и поднимает взгляд на Раух, стоящую всего в паре шагов. Ударить бы ее головой о край металлической каталки. Быстро. Всего несколько движений. Но все это потом. Сейчас важнее Ванда. Она всегда важнее. Пьетро замечает рядом точно такой же стол. Совершенно непроизвольно касается костяшками пальцев щеки сестры. Больше по привычке. И опять переводит взгляд на Раух. — Делайте все, что нужно. Слова, смешанные с ненавистью и отчаянием. Так не бывает. Не должно просто быть. Эти чувства настолько разные, что не должны стоять рядом. Но сейчас получается именно так. В следующее мгновение он оказывается на соседнем столе. Хорошо еще, что майка без рукавов, что перебинтована лишь правая рука. Он не понимает, зачем пристегивать его ремнями. Сам не уйдет. Будут гнать — не уйдет. А взглядом цепляется за Ванду. В ее венах игла, в его венах игла. И трубка от одной руки до другой. Напрямую, некогда извращаться и выжидать время. Пьетро моргает редко. До рези в глазах смотрит на ту, что лежит справа и едва дышит через какую-то маску. Пусть хоть всю кровь откачают. Пусть вывернут его наизнанку, если это спасет ее жизнь. Он ненавидит их всех, но это не имеет сейчас никакого значения. Ему нужна Ванда. Живая. Что бы ни случилось, он всегда будет ее защищать. Раух стянула резиновые перчатки и теперь стоит, закусывая костяшки пальцев. Она ощущает себя лишней, не справившейся. Не такая была трудная задача. Глубоко в душе она, может, даже рада, что Лист оказался здесь. Не признается в этом, правда, но все же рада. При таком раскладе она хотя бы работы не лишится. Рядом с ней встает доктор, наблюдая за тем, как практиканты переливают кровь. — Думаете, сработает? — спрашивает Раух тихо, стараясь сильно не привлекать к себе внимание. — Я думаю, что ты потеряла былую хватку. Думаю, что тебе лучше уйти в отставку, пока барон не нашел способ тебя убрать. И это я не насмехаюсь и не пытаюсь от тебя избавиться. Росвита, просто послушай мой совет: уходить тебе надо из ГИДРА. Пока не поздно еще. Нет. Она не уйдет. Много лет назад она решила для себя, что не уйдет из организации, что бы ни случилось. Тем более, сейчас. Нет особого повода. Барон доверил ей экспериментальную программу. Барон сделал ее ответственной за те образцы, что нужны ему больше всего. Если бы он хотел устранить ее, то давно бы уже сделал это. — Вы ошибаетесь, доктор, — отвечает Раух совершенно спокойно. — Если они оба останутся живы, а мне хочется полагать, что именно так и будет, то у барона не останется повода злиться на меня. Но если вы вдруг окажитесь верны в своих суждениях, то меня просто отстранят от программы. Не более. Я слишком ценный кадр. Лист качает головой и переводит взгляд на аппаратуру. Какое-то время следит, а потом снова поворачивается к Раух. — Ценный, не стану спорить. Но незаменимых кадров нет. Не в этой организации. Это правда. Она и сама знает. Печальный опыт Лисевского многих заставил задуматься над своим положением. И пусть она не видела собственными глазами, что с ним произошло, но это еще не значит, что не стоит бояться за свою жизнь. Его прикончил мутант, да. Девчонка Максимофф. И что с того? Каждый мутант здесь находится под таким строжайшим надзором, что не посмеет и выдохнуть, если ему не позволят. И что это значит? Барон хотел убрать Лисевского. Барон знал, как можно одновременно и устранить мешающего ему человека, и благополучно повлиять на экспериментальную программу. Быть может, никто и не останется в живых. Количество мутантов сокращается каждую неделю. Возможно, программу прихлопнут. И тогда все будет бессмысленно. Но это одни домыслы и догадки. Сейчас же барону нужны мутанты, и он тверд в своем решении создать совершенное оружие для борьбы с Мстителями, ЩИТ, а дальше — кто знает — для завоевания мира. А что? Раух не удивится, узнав, что этот безумец решит стать очередным поработителем человечества. Понять, что происходит в голове у этого немца-манипулятора, не может никто. Она смотрит на доктора Листа. Ему ведь тоже отведена какая-то роль во всей этой истории. Не мог вдруг барон отправить на внеплановую операцию того, кто не имеет никакого представления о программе в целом. Лист отходит в сторону, подзывает одного из практикантов и кивает в сторону Пьетро. — Подключи и его к аппарату. Одним мутантом мы сегодня уже рисковали, не стоит повышать риск до двух. А Пьетро все равно, что там говорят, что будут делать дальше. Он смотрит на Ванду. Смотрит до того момента, пока перед глазами не появляется белеющая пленка, не застилает обзор. Потом черная дыра начинает засасывать, и он куда-то проваливается.