Кровавыми каплями по стеклу

Холодно. Мир вокруг кажется черно-белым. Ее рука свисает с операционного стола совсем-совсем рядом. Хочется дотянуться до ее пальцев, сжать их, согреть. Только перед глазами все плывет, двинуться нет никаких сил. Потом сознание снова ускользает куда-то, теряется, оставляет ее одну — лежащую там, на ледяном стальном столе. Пьетро распахивает глаза резко, пульс шарашит. Он дергается, подскакивает с кровати. Катетеры, иглы из руки выдергивает и садится, ноги к груди подтягивает. Дышит часто и тяжело. Грудь поднимается и опускается так, будто он бежал марафон. Вырванные иглы разрезали плоть, оставили свои следы. До них нет дела: все зарастет. Если уж ожоги не саднят теперь, то и какие-то порезы не являются проблемой. Он ладонью трет и без того сухой рот, тыльной стороной касается растительности на лице. Это не щетина уже — борода. Не имеет значения. Прозрачные трубки, капельницы свисают прямо на пол. На небольших стальных концах следы крови из-за неверного извлечения. Одна конструкция вообще на пол завалилась, а стеклянная колба разбилась вдребезги, жидкость полупрозрачного раствора разлита на бетоне. Не имеет значения. Дышать трудно. Он сильно зажмуривает глаза, потом снова резко распахивает. Взгляд фокусируется, и это уже хотя бы что-то. Все дело в лекарствах, он знает наверняка. Врачи держали его несколько последних дней в состоянии на грани жизни и смерти. Специально приближали сон почти к коме, медикаментозно заставляли отделяться от реальности. Все дело в Раух. В этой бездушной твари, что практически убила его сестру. От одной мысли об этой женщине изнутри поднималась волна неконтролируемой ярости. Пьетро спрыгивает с кровати, разбивает стеклянные колбы капельниц, роняет стойки, поддерживающие трубки на пол. Выплескивает из себя всю ненависть. И где-то на подкорке сознания знает, что ему позволяют. Потому что, если ГИДРА не захочет чего-то, этого не произойдет. Если бы они не хотели, то группа врачей появилась бы в тот же момент, как катетеры покинули сгибы локтей. Успокаивается он далеко не сразу. Да и на спокойствие это состояние мало похоже. Просто стоит посреди камеры и шумно втягивает воздух ноздрями, плохо осознавая, что только что сделал. Раух посчитала его опасным. Она видела его взгляд в операционной, знала, что станет, как только он придет в себя. И, видимо, попыталась таким образом контролировать. Кажется, она совершенно ничего не смыслит в том, что происходит. Дура. Последняя дура. Мутантов нельзя подчинить. Особенно его. И дело не в том, что у Пьетро какая-то особенная мутация. Нет. Дело в его сестре — ради нее он мир вверх дном перевернет, вывернет наизнанку, пока не удостоверится, что с ней все хорошо, что все в порядке. Порывистый, циничный, эгоистичный — совершенно невыносимый. Но только не с Вандой. И сопротивляться всей этой дряни он будет только из-за нее. Бунтовать, показывать зубы и в бессилии разбивать кулаки о стену. Все только ради того, чтобы быть уверенным, что следующий день наступает не для него одного. Внутри кипит злоба. На Раух, на барона, на всю организацию. И на самого себя — это самая сильная. Каким непроходимым дураком нужно было быть, чтобы прийти сюда добровольно. Не просто прийти — привести единственное дорогое, что у него есть. Неужели он не знал, что слово «эксперименты» подразумевает боль? Не подумал. Идиот. Пьетро бьет кулаками по стене, не в силах окончательно успокоиться. Он не подумал, как всегда принял порывистое решение, слишком поверхностно изучил информацию. И к чему это привело? Сейчас Ванда — да, его Ванда, которая порой боится самой себе верить из-за нестабильности магии, которая с такой легкостью всегда верит ему — в эту самую минуту задыхается. Заходится кашлем или тихо уходит из жизни, так и не приходя в себя. Виноват один он, больше винить некого. Кровавая пелена слепой ярости застилает здравый разум, откидывает рассудок куда подальше. Руки ноют, на белых стенах появляются карминовые следы крови, а он все продолжает молотить кулаками по стене. Как будто так станет легче. Представить Ванду слабой, забившейся в угол и плачущей часами не получается. Она сильная, намного сильнее него — это правда. Пьетро ударяет по стене последний раз, прижимается лбом к холодной поверхности и затихает. Кулак упирается в кровавое месиво на стене. Он прикрывает глаза и слушает собственное сбившееся дыхание. Слабак. Недостаточно сильный. Недостаточно надежный. Недостаточно быстрый. Для нее он считает себя недостаточно хорошим. Ведь именно он — не она — так и не смог оправиться после смерти родителей. Вспоминает о них каждый день. Винит себя отчасти. И все думает: а что, если бы и Ванду не успел схватить? Что, если бы она провалилась в ту огромную дыру в полу, оставленную снарядом? Он бы никогда не простил себе этого. Впервые в жизни Пьетро приходит в голову совершенно абсурдная мысль. Люди не умирают вместе, увы. Жизнь жестока: она может позволить людям родиться вдвоем — и то с разницей в несколько минут. Но уйти вместе — это почти невозможно. При любых обстоятельствах он будет винить себя в смерти сестры. Проклинать, ненавидеть, изничтожать. Поэтому именно он должен умереть первым. Если когда-нибудь кто-то из них и должен будет уйти без другого, то это будет он. Не она. Ни при каких обстоятельствах не она. Правда, об этом Пьетро сестре не скажет. Ей не нужно знать о подобном. Воображение живо рисует снисходительную улыбку, легкое покачивание головы и укоризненный тон Ванды. Он может представить, как она запретит ему и думать о смерти, скажет, что смертей в их жизни и так много уже было. Назовет эгоистом за то, что решил оставить ее одну. А он ведь и не знает, жива она или нет. Только что-то подсказывает, что он бы узнал, если бы она умерла. Почувствовал. Внутри что-то надорвалось бы, образовалась огромная зудящая дыра, такая черная, незаживающая. Эта дыра высосала бы из него все хорошее – все, что в нем остается исключительно благодаря сестре. Живи, Ванда. Живи, чего бы тебе это ни стоило. Ты не имеешь никакого права сдаваться. Пьетро слышит, как щелкает замок в двери. Он поворачивает голову медленно, смотрит зло. Так, словно вторглись во что-то личное, залезли в голову, ворвались без предупреждения. На пороге стоит барон. Закрывает за собой дверь, ладони сцепляет за спиной и смотрит внимательно. Он один — и это странно. Непривычно, неестественно. За проведенные тут месяцы обыденные вещи стали чем-то неправильным. Словно кривое зеркало, жизнь исказилась и приобрела совершенно иные оттенки. Любой другой бы спросил, что барону нужно, зачем он пришел. Но у Пьетро в голове крутится только один вопрос во всевозможных вариациях. Вопрос, который срывается с языка практически моментально: — Где она? Штрукер не двигается. Стоит, как живая статуя, и смотрит так же равнодушно, почти как неживой. Яркий белый свет играет бликами на стекле монокля. Но ему, кажется, это нисколько не мешает. — Угомонился? — тон у него совершенно спокойный, под стать взгляду и всей фигуре. А Пьетро взглядом его насквозь прошивает, зубы сжимает крепко, чувствует, как снова начинает беситься. — Где Ванда? — Ну-ну, — усмехается Штрукер почти делано, губы кривит, — всему свое время. Зачем портить сюрпризы, ведь так? Здравый смысл говорит, что барон просто издевается. Что он играет, как кот с загнанной в угол крысой. Что он глумится и специально выводит из себя. Только вот проблема в том, что Пьетро не склонен прислушиваться к здравому смыслу. Ему не нравится тон барона, даже голос этот ему противен. И на душе мерзко от того, насколько низок этот человек, что позволяет себе играть на самом уязвимом — на привязанности к близнецу. На той связи, что прочно въелась в сознание, закрепилась там задолго до рождения и сопровождает на протяжении всей жизни. Именно поэтому их так легко ломать. Достаточно переломить лишь одного, второй сломается вслед. Хочется выплюнуть прямо в лицо: «Называете жизнь моей сестры сюрпризом?»; хочется вцепиться в дорогую ткань и как следует встряхнуть, напомнив, что не один барон умеет причинять боль. Но вместо всего этого только упрямый взгляд прямо в глаза. Испепеляющий. Изничтожающий. Тяжелый, с налетом ненависти и ярости. — День сегодня будет интересный — это я обещаю, — произносит Штрукер. Он выдерживает паузу, а потом продолжает: — Здесь все в полной разрухе, — взгляд барона останавливается на кровяных следах, разукрасивших стену. — Предлагаю пройти туда, где с оборудованием обращаются должным образом. Дверь двигается в сторону, а Штрукер стоит в пол-оборота. Он не предлагает, нет. Говорит, что делать — вот и все. Этот человек любит говорить особым образом. Прятать свои истинные намерения, маскировать их. Камуфляж он давно сделал своим оружием и теперь пользуется им так, как другие попросту не умеют. Пьетро делает глубокий вдох, сглатывает и движется в сторону выхода. От него ждут именно этого — пусть будет так. Грудину дерет, ладони сжимаются в кулаки, просто рефлекс. Костяшки саднят, пальцы ноют. Все пройдет, исчезнет, не оставив следа. Отчасти он еще и поэтому позволяет себе выплескивать эмоции, разбивая кулаки в кровь. Знает же, что заживут. Штрукер пропускает его вперед, за дверью как всегда, разумеется, ждет конвой, но доверять все равно никто не станет ему. Их доверие и не нужно. Перед тем, как ступить за порог, Пьетро поворачивает голову и бросает взгляд на багряные следы на белеющей стене. Ванда смотрит на стену, туда, на дверь. Так опасливо, словно боится одного вида. Ей кажется, что камера стала меньше, что здесь совершенно негде спрятаться, что ее так легко отсюда вытащить, достать, вытравить. Она плохо помнит, как отходила от наркоза. Помнит чьи-то глухие голоса, словно из трубы, слова, которые сливались в гул, смысл которых было невозможно различить. По ощущениям болело абсолютно все тело, отказывалось слушаться. И даже когда она едва приоткрыла веки, все заплывало белесым туманом. Помнит, как ее увозили куда-то. А еще помнит свисающую с каталки жилистую руку Пьетро. И потом снова холод. Холод, страх и боль. Эти трое впитались в нее за последние несколько суток, вросли прямо под кожу, стали неотъемлемой частью. Она плечами ведет, головой дергает. Спиной жмется к спинке кровати, ноги руками обхватывает, рубашку тянет ниже. Как будто тонкая ткань может согреть. Ванда подбородком в колени упирается и пристально смотрит на дверь. Спит она теперь плохо, прерывисто. Дергается постоянно и открывает глаза, боясь, что кто-нибудь придет. Смотрит на дверь так долго, что глаза болеть начинают. И внизу живота постоянно так дискомфортно, почти до рези неприятно. Пальцы даже сквозь ткань рубашки нащупывают толстый шов. Там точно шрам останется, но об этом Ванда не думает. Ее почти не посещают мысли о том дне, об операции. Она пыталась вспомнить хоть какие-то детали, но они ускользают. Будто нарочно ее сознание блокирует образы, оставляя одни ощущения. Те, что и так с ней прямо сейчас. Ей кажется, что с ней что-то не так. Внутри что-то не то, словно выдернули важное составляющее, заменили суррогатом. Это страх, Ванда знает. Всего лишь страх, который не позволяет ей сомкнуть глаз. Она проваливается в сон, не в силах совладать с ним, но совсем скоро тут же пробуждается. И ничего не происходит. Никто не приходит. Ничто не вкалывают. Ни о чем не сообщают. Все это доводит до исступления. Самое страшное — она даже не знает, являются ли ее страхи и дискомфорт в животе последствием чего-то важного или представляют собой лишь начало. Она руками себя обнимает, чувствует дрожь во всем теле, унять которую не сможет, если и попытается. Страшно. Холодно. Длинные волосы спутались, разобрать пальцами их уже не получится. Все потому, что она, будто обезумевшая, крепко стискивает их ладонями, сжимаясь ночами на кровати. И если ложится, то неизменно спиной к стене. Так, чтобы дверь была видна. Темные пряди грязные, их бы промыть не мешало, вычесать, разобрать осторожно. А Ванда знает, что на самом деле происходит. Это не ГИДРА, не операция. Это ее силы злую шутку играют с ней, корнями в ее сознание заползают и начинают вытворять невесть что. Ее срывало раньше, Ванда знает, что это такое. Только прежде она не так пользовалась магией, не так концентрировалась и не вытаскивала из себя по максимуму. Прежде она не оставалась наедине со своими выплесками энергии. Но пока время еще есть. Его не много. Она уже чувствует, как магия переполняет, наружу просится самым диким образом. Главное, что еще может контролировать себя. Главное, что еще не на пределе. Пронизывающее чувство страха охватывает от мыслей, что она будет совсем одна, когда сорвется. К ней даже персонал не заходит. Ни Раух с ее обычно холодным взглядом, ни ее помощники. Никого. Она совершенно одна. Она не имеет ни малейшего понятия, что будет дальше. От этого кричать хочется, да нет сил. Боль сковывает резко и неожиданно. Вырывает из нее клещами реакцию, пластом к жесткой кровати прижимает, тащит стоны безысходности наружу. Боли нет, ей не должно быть больно. Только пусто где-то внутри — после операции. Тяжело и непривычно, но не больно. Откуда же берутся эти ощущения? Они кажутся такими реальными, почти настоящими. Не забыться бы в этой агонии. Не потерять себя, не поддаться странным порывам. Руки почти ощутимо зудят. Невыносимо так, до дикости. Спрятаться в ненастоящей реальности так просто, нужно всего лишь вывернуть окружающий мир под себя. Сделать так, чтобы было хорошо и спокойно. Она не может, не станет, не будет. Потому что стоит поддаться, стоит сбежать в этот суррогат реальности, как собственная психика по шву пойдет. Порвется. Полетит ко всем чертям. Ванда боится, что грядущий срыв может свести ее с ума. Конечно, некоторые и так думают, что она сумасшедшая. Но тут дело совершенно в другом. Она может окончательно спятить. Слететь с катушек, абсолютно перестать контролировать выплески энергии уже навсегда. И только разум ее будет городить иные миры, реальности. Все это внутри головы, в мыслях. А если поддастся, то никогда уже не сможет покинуть это место. Эксперименты будут продолжаться до тех пор, пока она не испустит дух прямо во время одного из них. Ее передергивает. Ванда голову поднимает, на потолок смотрит с опаской. Она камеру последнее время изучила до мелочей. Старается веки держать распахнутыми, вот и разглядывает, изучает, старается запомнить как можно больше, все до последней пылинки. Взгляд на стены переводит, а пальцами так крепко сжимает тонкий бугристый матрац, что костяшки белеют. Обломанные ногти отрастают, но подушечки все равно еще неприятно саднят, стоит к ним не так прикоснуться. Она не понимает, почему никто не приходит. Странно это, что ее фактически предоставили самой себе после операции. Она же может навредить самой себе — разве этого они не понимают? В сон ее засасывает медленно. Почти неощутимо. И последней — перед тем, как провалиться на несколько минут, а затем снова резко дернуться — проскальзывает мысль о том, без чего Ванде действительно трудно. О том, без кого она точно не выдержит это состояние апатии. Узнать бы наверняка, что с Пьетро. С остальным же она постарается справиться. И если Ванду мысли о брате успокаивают и позволяют найти ей некое душевное равновесие, то в его случае все происходит ровным счетом наоборот. Сознание будоражится, кровь начинает бить по вискам, мысли перемешиваются. Пьетро не успокаивается, когда вспоминает Ванду, нет. Успокоиться он может только в том случае, если она будет рядом. Так близко, что и руку протягивать не придется. Когда он вспоминает о сестре, то становится оголенным нервом. Они разные. Совершенно. И белеющие постепенно волосы только сильнее подчеркивают различия между ними. Комната, в которую приводит барон, напоминает десятки других. В ней стоит тот же запах стерильности — спиртовой такой, не очень приятный. Освещение ярко-белое от большой лампы, стоящей посредине помещения. Видимо, равномерный свет на всю комнату здесь не жалуют. Странные люди. Порой совершенно нерациональными их действия кажутся. Росвита Раух стоит спиной к ним. Раскладывает различные приспособления на своем подобии стола. Она поворачивается не сразу. Сначала на барона смотрит, потом останавливает свой взгляд на Пьетро. Пока с него наручники снимают, Штрукер проходит мимо, садится в кресло, что стоит чуть в стороне от обычного рабочего стола, и ноги на деревянную поверхность забрасывает. Пальцы сцепляет между собой и ждет. А Раух снова принимается раскладывать что-то. Пьетро будто и нет в комнате, на него наплевать всем, кроме, пожалуй, стоящего поодаль солдата. Кроме того, кто должен будет пристрелить его, если что-то пойдет не так. Если успеет, конечно. В любой другой ситуации он бы посмеялся. Только вот сейчас совершенно не до смеха. На языке крутится всего один-единственный вопрос, на который он намерен получить ответ. Иначе никак. — Где моя сестра? Он пытается говорить спокойнее. Старается обуздать эмоции. — Я имею полное право не отвечать на подобные вопросы. Конфиденциальная информация, — равнодушно отзывается Раух. Поворачивается она почти демонстративно. Поправляет белый халат, что надет поверх обычной одежды, и скрещивает руки на груди. Она косо смотрит на Штрукера. Его присутствие напрягает сильнее, чем присутствие того же Листа. Особенно сейчас. Она уверена, что барон знает о ее промашке. Если он до сих пор не сказал ни слова, это еще не значит, что он забыл. Напротив, выжидает момент, чтобы ткнуть ее мордой в ее ошибку, будто нашкодившую кошку. — Если вы что-то с ней сделали… — Мне скучно слушать пустые угрозы, — выдыхает Раух устало. — Разматывай бинты с рук. Ее безразличный тон не просто раздражает, нет. Скорее выводит из себя. Пьетро стискивает зубы так крепко, что слышит тихий скрип трения эмаль об эмаль. Ему бы успокоиться. Ему бы хоть отвлечься чуть-чуть. Но от одного вида этих людей начинает колотить изнутри. Они так спокойны, почти расслаблены. Ему бы так. Пьетро не может взять себя в руки. Хочется разнести все к чертовой матери. И бежать, бежать, бежать. Загнать себя до рези в боку. До черных кругов перед глазами. Загнать себя так, чтобы упасть на пол и мечтать о смерти. Он видел ее там — на столе в операционной. И призраки того воспоминания не дают нормально существовать. Ей больно, холодно, плохо, страшно — и он не поверит во что-то другое, пока Ванда сама не скажет обратного. — Я хочу ее видеть, — твердо произносит Пьетро. Раух недовольно выдыхает. Она говорит: — Это невозможно. Она щелкает пальцами солдату, давая понять, что ей нужно, чтобы подопытный образец сел. Пьетро ударяют носком тяжелого ботинка по ноге, прямо по самой кости, а потом резко усаживают на стул, пользуясь моментом слабости. — Я должен увидеть свою сестру, — рычит он сквозь стиснутые зубы. Взгляд голубых глаз метает молнии. Он подрывается с места, порываясь встать, но тяжелая ладонь усаживает на место. Раух набирает в шприц какую-то мутную жидкость, взбалтывает пробирку. — Кажется, я выразилась ясно: это невозможно. Так что не действуй мне на нервы. Вспомни, что пришел сюда добровольно и снимай бинты. Все. Точка. Предел. Прежде, чем Пьетро успевает подумать, он бьет солдата локтем в живот, скидывает с себя чужую ладонь. Оказывается рядом с каталкой с разными приборами в одно мгновение, вышибает пробирку из рук Раух и сжимает в пальцах скальпель, до этого совершенно ненужный женщине. Все происходит настолько быстро, что среагировать ни у кого нет времени. И вот уже он стоит в другом конце комнаты, прижимая холодную сталь к собственному горлу, почти касаясь кожи и смотрит пустым, ненавидящим взглядом то на Раух, то на Штрукера. Барон делает знак охране не двигаться. Ему просто интересно, что будет дальше. Он далеко не глупец, знал, к чему ведет. — Возможно, это я неясно выразился, — говорит Пьетро быстро. — Я увижу Ванду сейчас же. Или у вас станет ровно на одного мутанта меньше. Мне терять нечего, и вы все знаете, что я успею вскрыть собственную глотку быстрее, чем кто-то из вас даже подумает, чтобы двинуться в мою сторону. — Он говорит: — Из-за экспериментов мутанты мрут как мухи. Хотите попрощаться еще с одной ценной мутацией по глупости? Раух дышит тяжело, смотрит своими испуганными глазами на барона. Потому что, если Пьетро и правда хватит глупости прикончить себя прямо сейчас, это будет еще одна ее вина. Она не справляется. Она не имеет ни малейшего понятия, что делать. А Штрукер наблюдает с неприкрытым интересом. Он и ноги со стола не снимает, продолжает все так же спокойно сидеть, как и до этого. И ведь знает, что мужчина перед ним не блефует. По глазам видит, что довел до грани. Это только радует гадкую душонку внутри. Линия губ ползет в кривой усмешке. — Более экспрессивный, чем я думал, — произносит барон. — Так даже лучше. Он видит обезумевший взгляд Пьетро. От него не ускользает небольшая полоска крови на шее, оставленная по неосторожности. Человек, мутант — тот не контролирует себя более. Доведен до предела. Но барон выдерживает паузу. А потом смотрит в сторону конвоя. — Приведите Ванду Максимофф. Мне все равно, в каком состоянии. И эта оговорка в несколько слов — она пугает. По-настоящему так, без притворства. Двое человек, до этого наставлявшие автоматы на Пьетро, выходят. Он провожает их взглядом и продолжает стоять, плотно прижимая маленький стальной нож к собственной шее. — Можешь опускать скальпель, — скучающим тоном говорит Штрукер. Он чуть приподнимается, берет со стола какие-то бумаги и полностью погружается в них. — Ее сейчас приведут, я же сказал. — Вы много чего говорите, барон, — огрызается Пьетро. — Это не значит, что я стану вам верить. Пока я не увижу, что моя сестра в полном порядке, моя жизнь и моя мутация, что намного ценнее для вас, будет находиться исключительно в моих руках. Напуганная не на шутку Раух наконец подает голос: — Барон… Что она хотела сказать, так и остается неизвестным для всех. Потому что Штрукер резко обрывает ее, жестом давая понять, что он полностью не заинтересован в ее словах. — Замолчи, Росвита. Вся комната тонет в напряжении. Расслабленным выглядит один лишь барон, все остальные превратились в голые нервы. Нервы, готовые отреагировать на любой шорох крайне непредсказуемо. Еще никогда время не ползло так медленно. Мир замирает, останавливается. Будто издевается, глумится. Сердце бьется, кажется, в самом горле. Ноздри тянут воздух, расширяясь. Спина затекает, руку уже нет никаких сил держать под подбородком. Холодная сталь царапает кожу. И выпустить кровь наружу было бы, наверное, намного проще. Сдаться вообще проще. Но сдаются лишь те люди, которым не за что бороться. Не за кого. Замок в двери щелкает. И все внимание там — на самом пороге. Ванда без наручников, ее тонкие запястья намертво прижаты друг к другу крепкими пальцами охранника. Она почти висит на нем, тянется вниз, к земле. Фигура ее такая вытянутая. На общем фоне она выглядит темно-серой. Бледно-коричневой. И цвет кожи какой-то у нее нездоровый, взгляд измученный. Перед собой она ничего не видит, ее веки почти сомкнуты. На ногах едва стоит. Совершенно изможденная. Измученная. Стальной скальпель летит на пол и звонко ударяется о кафель. Звук моментально разносится по небольшой комнате. Оказывается, акустика тут отменная. Пьетро бросается к сестре. И непонятно: то ли ее и правда отпускают за секунду до того, как он оказывается рядом, то ли он фактически вырывает ее из чужих цепких рук. У нее ноги подкашиваются, она ступни хочет поставить на пол тыльной стороной, совсем не осознавая этого. Стоять не может. Обвисает ломаной фигурой на теле брата, который пытается безуспешно поставить ее на ноги, заглянуть в глаза. — Что они с тобой делали? — тихо, с безысходностью в каждом звуке. Она не стоит. Как бы он ни пытался, она не может удержаться на ногах. Он подхватывает Ванду на руки, ее голова падает назад, зато глаза открываются широко. Все так странно. Совсем не в правилах ГИДРА. Ванда не верит, что происходящее реально. Быть может, она сдалась. Поддалась своим нестабильным силам из-за полной изможденности организма. — Ты ненастоящий, — произносит она заторможено. Он перехватывает ее поудобнее, прижимает к себе так, чтобы голова ее лежала у него на груди, а не висела безвольно, откинувшись назад. Ладонью Ванда дотрагивается до него, пальцы сжимает в слабый кулак, но все равно до конца поверить не может. Если других способна обманывать, обводить и вселять им уверенность, что происходящее реально, то почему не может с собой так же поступить? Ведь границ своих сил не знает. — Тихо, — успокаивает Пьетро сестру, — я рядом, все хорошо. И взгляд переводит с Ванды на барона. Резкий контраст: с заботы и чуть ли не трепета до раздражения и неконтролируемой ненависти. А Штрукер доволен. Он встает и направляется в сторону Раух. Та резко дергается, когда замечает его рядом с собой. Барон наблюдает за тихо переговаривающимися близнецами. Он не понимает ни слова, кроме имен. Ему и не нужно понимать. Понимание — не то, что делает из людей оружие. Мутация не превращает в монстров, нет. Мутация лишь меняет ДНК, подправляет гены. Раух руки в карманы халата прячет, пытается казаться спокойной и уверенной в себе. Барон стоит слишком близко, почти вплотную. Он и так ее пугает последнее время, а эта непрошеная близость приводит почти в панику. — Ничего не хочешь мне рассказать, Росвита? Голос у него вкрадчивый. Почти ласкающий. Почти добрый. Почти — не достаточно. Снова играет, манипулирует, действует точно так же, как если бы рядом с ним была марионетка, а не живой человек. Все в этой комнате происходит так, а не иначе именно по указке барона. — Я не понимаю, о чем вы, — говорит Раух. — Только дурой не надо прикидываться. Она нервно сглатывает. Он продолжает: — Мы оба знаем, что ты далеко не дура. Была бы дурой, не смогла бы продержаться здесь столько лет. Сама знаешь, дураков мы не просто не держим. Мы не позволяем им даже узнать о существовании нашей организации. Это правда. Раух знает, но все же решает не отвечать. И так понятно, что барон не просто решил поговорить о погоде. Он искал подходящий момент и нашел. — Я повторю свой вопрос, милая: не хочешь мне ничего рассказать? Наверное, нужно. Нужно наступить на свою гордость. Постараться не думать о том, что многие годы позволяла себе дерзить с этим человеком, показывать норов. Нужно вспомнить, что он — ее босс. Раух поворачивает голову и сталкивается с холодным взглядом барона. Блики на его монокле слепят. Кого угодно, но не его самого. Мало кто знает, что барон Вольфганг фон Штрукер абсолютно слеп на один глаз. А те, кто знают, предпочитают делать вид, что не имеют ни малейшего понятия, почему он носит монокль. Где еще в современном мире есть хоть один человек, носящий монокль? Росвита знает, Росвита жалеет, что в свое время дала барону понять, что знает. Говорить она начинает осипшим от нервов голосом. — Вы хотели, чтобы я провела операцию и… — Вот именно, Росвита, — не дает ей закончить Штрукер. — Я хотел, чтобы ты провела операцию, а что я вижу? Он кивает в сторону Ванды и ловит недовольный взгляд Пьетро. Раух губы поджимает, напрягается. Она прекрасно понимает, к чему идет разговор. — Поверьте, барон, не мои действия причина ее странного состоянии. Да, операция пошла не совсем так, как должна была. Но доктор Лист вовремя помог мне, ошибка была исправлена. Дело не в моих действиях, как я уже говорила. — То есть ты все же признаешь, что ошибка была? Вот так просто. Штрукер даже в обычных разговорах может ловушек понаставить так, что их никак не избежать. Она и не заметила, как начала оправдываться касательно одного и вдруг призналась в другом. Насколько же глупо. Отступать уже поздно. И бессмысленно, что самое важное. Защищаться? Есть ли в этом смысл? В голову приходит лишь одна идея. Росвита Раух решается на то, о чем никогда бы и не подумала прежде. — Дайте мне еще один шанс. Я вам обещаю, что не подведу. Вы же знаете меня много лет, барон. Позвольте мне довести экспериментальную программу до конца и увидите. Вы увидите своими глазами, что я вас не подведу. В другом конце комнаты Пьетро помогает Ванде сесть на пол. Со стула она упадет. И все дело в том, что борется не только со своими же силами, не только с последствиями операции. Она борется еще и со сном, что на самом деле необходим сейчас. Ванда боится спать. Ей снова стали сниться кошмары, как в детстве. Как после смерти родителей. И в этих кошмарах она совершенно одна. Она вынуждена проживать их до конца, потому что, когда она спит, рядом нет Пьетро, который разбудит ее, вырвет из этих длинных черных когтей и вернет в реальность. Сейчас и реальность кажется кошмаром. Она упирается спиной в стену, ослабшими пальцами цепляется за брата. Только бы и правда был настоящий. Только бы не часть иллюзий в сознании. — Скажи, что ты настоящий, — просит Ванда. Смотрит своими большими глазами в самую душу. — Пожалуйста, Пьетро, скажи, что ты настоящий. Его ладонь сжимает ее холодные пальцы. Улыбка получается почти натянутой, нервной такой. Она чувствует, что он злится. Не на нее, нет. Друг на друга они не злятся. Но в нем все бурлит, это и так понятно. Ей так точно. — Конечно, я настоящий. А барон качает головой из стороны в сторону, отходит в сторону. И слова его звучат, как грубая насмешка: — Извини, Росвита. ГИДРА не дает вторых шансов. — Они всего лишь мутанты! — неожиданно срывается Росвита. Ей страшно, по-настоящему страшно, что ее просто так уберут в сторону. Она не готова умирать, уходить. Она кричит: — Девчонка жива, разве вы не видите? Она — подопытный образец! Какая разница, что с ней, если она жива?! Все происходит слишком быстро. Пьетро ощетинивается, как только слова срываются с языка Раух. Ванда пытается поймать его ладонь, она говорит: «Стой, не надо!»; она видит его ополоумевший взгляд. Только не успевает. Она никогда не могла за ним угнаться, а после того, как проявились способности, и подавно. Он подрывается с места. И следующее, что слышит Ванда, это мерзкий хруст. Такой, от которого по спине бегут мурашки. Она ладонями рот закрывает, чтобы не закричать. Ее трясти начинает, Ванда заходится в истерике. А он разжимает пальцы, выпускает из цепкой хватки Раух. Мертвая женщина со сломанной шеей грузно падает на пол. На губах Вольфганга фон Штрукера появляется довольная, почти безумная улыбка.