Кровавыми каплями по стеклу

Чем дальше продвигается программа, тем больше проблем она порождает. Будто специально проблемы наслаиваются одна на другую, разрастаются, растут. Дело не в количестве, дело в качестве. В самом факте существования этих проблем, от которых никуда не деться. И решать их становится все труднее, сложнее. Почти невообразимо тяжело. Отказаться от своих идей уже слишком поздно: потрачено слишком много сил, денег, ресурсов различного характера. За последнее время Штрукер почти что перестал спать. Он пьет много кофе, постоянно пялит глаза в бумаги, пытаясь найти собственные ошибки, которых там нет давно. Перед глазами у него постоянно одни и те же строчки, тексты, буквы — все то, что он запомнил наизусть. Все то, что он может повторить от начала и до конца, если все данные окажутся утеряны в один момент. Только все почему-то продолжает снова и снова изучать документы. Снова и снова он сверяет данные. Вычитывает первоначальный план программы, перечитывает доработки, поправки. Стопками отправляет бумаги в архив или сразу в мусорное ведро. Не читает лишь личные дела. В них нет нужной информации. В них нет того, что он подсознательно ищет. Ищет что-то, даже не отдавая себе в этом отчета. Штрукер становится раздражительным. Он теряет терпение по мелочам, требует от подчиненных чуть ли не мгновенного исполнения его приказов. Любые незначительные поручения приравнивает к масштабным миссиям. А на самом деле всего лишь зацикливается на одной мысли. Зацикливается на идее. Если бы хоть кто-то сейчас решился сказать ему, что мыслить он начинает абсурдно, он бы взорвался моментально. Прислушаться? Нет. Ни за что. Он знает, чего хочет, и не позволит другим диктовать свои условия. Последнюю неделю он не покидает базу ни на час. Живет, существует исключительно на ее территории. Прерывает работу исключительно тогда, когда ложится спать. Если сном это вообще можно назвать. Потому что даже во сне мысли его заняты только программой. Он думает о ней постоянно, он становится одержим идеей успеха. Его целеустремленность превращается в зависимость, в болезнь. В нездоровую тягу. Навязчивую идею, от которой нет избавления. Очередной день начинается с тараторящей подчиненной и ее невнятных попыток объяснить причину смерти очередного мутанта. Оправдания его не интересуют, причины безразличны. Мертв и мертв, что тут изменить? Ему важно только одно — чтобы это не была Максимофф. Папку с личным делом Штрукер пролистывает быстро, почти не заостряя внимание на чем-то особенном. Там нет ничего особенного, кроме самого факта мутации. Нет и быть не может. Почти все они для него стали одинаковы. Почти все они стали ему скучны и неинтересны. Все, кроме одной. Той, чья сила скрывает огромный разрушительный потенциал. И эта сила манит ни хуже боевой ракеты, кнопка от которой завалялась в кармане плаща совершенно случайно. — Разберитесь с телом, документы отправьте в архив, — произносит будничным тоном барон и возвращает женщине личное дело. — Если нужно, я могу предоставить подробный отчет. Через час он будет лежать у вас на столе. — Не стоит. Мне предельно понятна суть дела. Займитесь устранением следов, а потом приступайте к вашей работе незамедлительно. Дверь он захлопывает прямо перед носом подчиненной, покидая собственный кабинет. Эта девица всегда раздражает его своим непрофессионализмом, какой-то суетливостью. В ее напарнице есть толк, в этой же нет и намека на толк. Просматривать отчеты, похожие один на другой, он уже устал. И все, что сейчас кажется по-настоящему важным, так это как можно быстрее разобраться со все еще живыми мутантами, а не копаться в причинах смерти тех, кто не вынес нагрузки. Или от чего они там еще умерли? А, впрочем, не имеет никакого значения. Еще месяц назад его интересовал этот вопрос. В конце концов, основная задача программы не оставить в живых как можно большее количество мутантов. О нет. Весь смысл программы в том, чтобы отобрать лучшего, найти самую совершенную способность, вытащить ее наружу и использовать согласно целям и нуждам организации. Вот и все. Предельно ясно и понятно. По коридорам он идет уверенно, слишком быстро, но все же размеренно. Не обращает внимание на всех этих агентов, что не упускают возможности поздороваться и пожелать удачного дня. Все они — серая масса. Пустая, безликая, нестоящая никакого внимания. Он заворачивает за угол, идет в сторону лабораторий. В сторону ряда идентичных дверей, расположенных вдоль одной стены. Собирается пройти в одну из них, достает пропуск, почти подносит к панели, как его прерывают. — Барон, — громко зовет его мужчина, произносит с чистым американским акцентом, — барон, пожалуйста, подождите. У меня есть для вас информация чрезвычайной важности. — Все ваши разговоры — это «информация чрезвычайной важности», — отвечает Штрукер незаинтересованным тоном. А тот замедляет свой поспешный шаг, больше походящий на бег. Останавливается и продолжает говорить. Едва сбившееся дыхание выдает в нем склонность к одышке, Штрукер замечает это как бы между прочим, переводя взгляд на говорящего. — Я уверен, что это вам необходимо услышать. И как можно скорее. В ответ Штрукеру остается только развести руками. Подобное он слышит часто, к подобному он относится крайне скептически. Он выдерживает небольшую паузу, а потом проговаривает совершенно безразличным тоном, ничем не выражая свою заинтересованность. Заинтересованность, которой, в сущности, и нет. Он говорит: — Что же такого интересного вы можете мне сказать? Надеюсь, много времени ваша «информация чрезвычайной важности» не займет. А если займет, то постарайтесь изложить ее как можно короче и скорее, мне некогда выслушивать каждую мелочь, произошедшую в организации. Есть дела и поважнее. Все это и так ясно. Говорит он это лишь для того, чтобы подобными разговорами его занимали как можно меньше. Из какой-то привычки. Просто потому, что он глава организации и должен звучать сурово, властно. Порой грубо и жестко. Потому что только так можно добиться полного и безоговорочного подчинения от всех и каждого члена организации. Но мужчина — один из санитаров — явно настроен решительно. Он не собирается тушеваться. Он знает цену той информации, которую он должен обязательно передать барону. И он знает последствия — знает, что может произойти, если информация не достигнет цели за определенный промежуток времени. — В процессе проведения теста номер пятнадцать бэ возникли некоторые проблемы. Образец сорок девять оказался устойчив к любым попыткам внедрения в сознание, наши препараты бессильны. — Это тоже результат своего рода. В чем проблема? Либо выражайтесь конкретнее, либо посмотреть в словаре значение слова «проблема», так как я не услышал проблемы в том, что вы только что сказали. Штрукер щурит глаза, смотрит почти из-под ресниц. Его слова полны презрения, насмешки. Пусть радуются, что он не раздражен, потому что иначе им бы точно не поздоровилось. Его собеседник никак не реагирует на неприкрытую издевку в свой адрес. Любой агент ГИДРА, проработавший здесь больше месяца, знаком с манерой общения барона. Не обязательно лично, может и понаслышке. — Доктор Майерс была вынуждена ввести образец в коматозное состояние, чтобы добиться иных результатов. Это стандартная процедура, однако она была усилена механическим путем. Неизвестно каким образом ему удалось выйти из этого состояния без какого-либо медикаментозного вмешательства спустя несколько суток. Не отдавая себе в этом отчета, барон вопросительно выгибает бровь дугой. Он предполагал, что услышит какую-нибудь банальщину. Любой бред, который не стоит особого внимания со стороны менее важных лиц в организации, не то что его. Но все оказывается куда более интересно, чем он мог бы предположить. — Еще раз: образец под каким номером? — спрашивает Штрукер, настораживаясь. — Сорок девять, барон, — звучит поспешно в ответ. Штрукер усмехается, чуть кривит губы. И взгляд его загорается недобрым блеском. Он не произносит ни слова, молчит. — Я думаю, вам лучше увидеть все своими глазами, барон. Разумеется, если это не оторвет вас от более важных и необходимых дел. Самое важное его дело на данный момент — экспериментальная программа. Возможно, это дело всей его жизни. Или станет таковым, если будет удачным. Но сейчас, когда до конца осталось не так много, все его мысли заняты исключительно возможным успехом или же возможным провалом этой программы, для которой было столько сделано. И еще будет сделано. Конец близко, но это не значит, что то, что осталось, самое простое и не стоящее затрат. В ответ он только кивает и следует за собеседником. Идти далеко нет смысла, их пункт назначения — вот он, за соседней дверью. Всего лишь несколько шагов, и провести пропуском по другой панели. База была спроектирована не просто так. В ее строении все предусмотрено на самом высшем уровне. Стоит ему появиться в лаборатории, как часть персонала устраняется оттуда сама собой. Они тихо здороваются и выходят по очереди, оставляя Штрукеру полную свободу действий. Если в происходящее вмешивается лидер организации, значит, все не так просто. Да разве может быть что-то просто с этой программой? Дверь тихо щелкает, в помещении остается только доктор и двое подручных санитаров-медбратьев. Или кто они там? Подобные вопросы его не интересуют. — Вы тоже можете идти, доктор Майерс, — железным голосом, тем самым тоном, что не терпит пререканий, произносит Штрукер. — Если я вам понадоблюсь, барон… — начинает доктор. Но он прерывает ее моментально, одарив холодным взглядом, режущим не хуже, чем заточенный новый нож. Она моментально замолкает и чуть заметно выпрямляется, поймав на себе этот взгляд. Он говорит коротко: — Не понадобитесь. Едва заметно кивнув, она вешает халат на вешалку при входе и быстро покидает помещение. Штрукер не удостаивает ее вниманием, не провожает взглядом. Его больше интересует другое. Его интересует причина, из-за которой пришлось внести правки в свой рабочий день. Эта причина носит сорок девятый номер. В личном деле значится имя Пьетро Максимофф. И мутант, носящий это имя, этот номер, смотрит на него пристально, прожигает взглядом насквозь. Под глазами залегли темные круги, в венах иглы и катетеры. Все это очень плохо вяжется с твердым взглядом, полном презрения и ненависти. Движется в его сторону Штрукер медленно. Буднично бросает двоим мужчинам в форме: — Отключите от аппаратуры и отвяжите ремни. Сомневаюсь, что именно они помогли преодолеть сложную схему вмешательства чуть ли не на генном уровне. Дело в другом. Интересно, в чем конкретно? Взгляд Пьетро не отводит. Иглы покидают его вены, оставляя мельчайшие следы, что ощутимо отзываются тупой болью. Ремни перестают пережимать занемевшее тело. Говорить он пытается спокойно. Но то, что звучит более-менее спокойно в его голове, вырывается наружу почти рычанием, смешанным с угрозой. Он цедит сквозь зубы: — Вы делаете ей больно. На губах Штрукера появляется противная ухмылка. Гадкая, склизкая, приторная. Кажущаяся такой фальшивой и лживой. Являющаяся таковой на самом деле. — Не стоит так обольщаться, — елейным тоном проговаривает барон. — Я делаю больно вам всем. Кроме того, раз уж мы говорим откровенно, то это делаю не я непосредственно, а мои подчиненные. Целая организация. Вся ГИДРА. Есть желание предъявить претензии каждому конкретно? Медленно Пьетро тянет воздух носом, прикрывает глаза, пытаясь успокоиться. Ему это почти что удается. Не удается. Абсолютно. Происходящее только забавляет Штрукера или же тот просто так себя ведет. В любом случае, злоба от этого берет лишь сильнее. — Хотите знать, в чем дело, барон? — произносит он, чуть прищуривая глаза. — Хотите знать, как мне удалось обойти всю вашу заумную аппаратуру и прийти в себя? Держит паузу. Раздразнивает интерес Штрукера. По взгляду понимает, хотя тот и пытается сделать вид, что ему абсолютно все равно на то, что последует дальше. Кто кого раздражит быстрее — негласное соревнование, в котором оба противника равны. — Знаете, в чем дело, барон? — с толикой яда говорит Пьетро. — Крики своей сестры я узнаю всегда. Они сильно отличаются от других. Для вас, может, и нет, но для меня — да. Противная ухмылка исчезает с лица Штрукера. Взгляд становится более проницательным, серьезным. Он чуть наклоняет голову набок, наблюдает, но в то же время думает совершенно о другом. Погружается в мысли, пытается вытрясти из памяти необходимую информацию. Словно щелчок в голове, и появляются те размышления, на которых раньше и намека не было. Он ведь никогда прежде не задумывался о подобном. Ни разу за все это время. А что, если допустить возможность — всего лишь маленькую возможность, — что близнецы могут быть как-то связаны на ментальном уровне? На подсознательном, на психическом, на нервном — да на любом. Всего лишь предположить, что их мутация могла пойти чуть дальше. Подобному исходу событий он бы не удивился. Более того, это смогло бы объяснить то, что на данный момент остается необъяснимым и непонятным. Но тогда получается, что и в этой теории есть определенные бреши. Они должны чувствовать внедрение в разум другого. Или банально физическую боль. Что угодно. Только ничего из этого ни разу замечено не было. Понадобится время. Понадобится определенное количество времени, чтобы полностью подтвердить или опровергнуть теорию, что так неожиданно возникла в голове барона Вольфганга фон Штрукера. — Вы так много усилий прилагаете, чтобы залезть ко мне в голову, барон, — спустя некоторое время произносит Пьетро, снова привлекая к себе внимание Штрукера. — Зато позаботиться о звукоизоляции помещения не смогли. — А может, мне просто нравится наблюдать за твоей реакцией, — усмехается в ответ Штрукер. — Не допускаешь такой мысли? Может, я просто обожаю давить на слабости других людей, зная, что они находятся полностью в моей власти. — Я не позволю вам издеваться над ней. А Штрукер снова кривится, обнажает зубы. Он упивается своим положением, может до бесконечности им упиваться. Все это для него становится похоже на увлекательную игру. На игру, в которой правила устанавливает он. И раз уж он устанавливает правила, то проиграть никак не может. — У меня есть несколько интересных бумаг в ящике стола, — начинает он издалека. — В них мало любопытного, как и в любых других бумагах, что находятся там. Но есть кое-что, что выделяет их среди кучи хлама, валяющегося там. На этих бумагах стоят подписи, — Штрукер делает акцент на последнем слове и встает почти вплотную к креслу, в котором все еще сидит Пьетро. Он понижает голос и произносит тихо: — Эти подписи позволяют мне делать абсолютно все легально. Дают мне полную свободу выбора. В мыслях отпечатывается это странное слово, что совершенно не ассоциируется со всей организацией. Легально. Не может быть подобная организация легальной. Барон кивает санитарам, дает понять, что полностью владеет ситуацией. Слишком самоуверен или пытается таковым казаться. Уж кому как ни ему знать, что справиться с мутантами в одиночку почти что не представляется возможным. Но внешне он спокоен. Указывает ладонью в сторону противоположной стены и смотрит обманчиво спокойно. — Хочу показать кое-что, — говорит он настойчиво. Чтобы встать и подойти туда, куда хочет барон, времени почти не требуется. Да, занемевшие конечности могут плохо слушаться, но оказаться у стены Пьетро способен быстрее, чем обычный человек щелкнет пальцами. И все же он делает это в привычном человеческому глазу темпе. Не хочет проблем или же специально раздражает Штрукера. Скорее все-таки второе. О проблемах он всегда думает в последнее время. Если только они не касаются Ванды. С жесткого кресла он встает нарочито медленно, почти развязно. — Обещаю, зрелище произведет должное впечатление, — вкрадчиво произносит барон. От подобных слов хочется сильнее зубы стиснуть, собраться с мыслями и каким-то образом пережить происходящее быстрее в сотни, тысячи раз. Когда-нибудь оно все закончится. Благодаря подобным совершенно неоправданным надеждам и удается выживать здесь. Не жить, а именно выживать. Пальцы Штрукера скользят по панели управления — сколько же их здесь? — где-то справа. Плотная, непроницаемая поверхность стены становится абсолютно прозрачной. Это была лишь мнимая иллюзия. Здесь никогда не было глухой заштукатуренной стены. Если настроить так каждую стену во множестве лабораторий, то можно прослеживать их все из одной точки. Всего лишь одно огромное помещение — одна лаборатория, а не несколько, — что на самом деле разделено перегородками. Матрицами. Многочисленными фальсификациями, обманками. Вся ГИДРА построена на лжи. Сначала безразлично, а потом все более и более внимательно Пьетро скользит взглядом по соседнему помещению. Чем больше он замечает, тем сильнее напрягается. Отвести взгляд не может, пытается запомнить и заметить как можно больше. — Нравится? — едко говорит Штрукер, стоя совсем близко. Лаборатория точно такая же. Сложная аппаратура, снующие туда-сюда люди. Неравномерное освещение и то же жесткое кресло, что уже не раз использовалось по прямому назначению. Пуленепробиваемое толстое стекло сейчас кажется тонким, незначительным, ничего не отделяющим. Из лаборатории Пьетро видит сестру, подключенную к аппаратам. И ремни впиваются в ее тело сильнее, чем другие, но точно такие же впивались в его. Барон смотрит с таким садистским, почти с научным интересом. Он говорит: — Чем сильнее мутант, чем стабильнее его силы и возможности, тем проще добиться конкретного результата. Никаких подводных камней, никаких неожиданных реакций и сбоев. Сопротивление — оно, безусловно, есть. Но это единственная сложность. Однако далеко не все мутанты таковы. Оно и хорошо, верно? Иначе было бы крайне скучно работать. У нее руки в синяках, ноги. Везде, куда проникали иглы, теперь темные гематомы. Какие-то начинают сереть, желтеть. Есть и свежие – такие фиолетовые, черные. Неровные, разного размера. И покрасневшая кожа, которую пережимают кожаные ремни. Протертые ремни, что протирают и кожу нещадно. — Намного больше мутантов, чьи способности поддаются контролю не на все сто процентов, — продолжает объяснять барон. — С ними могут возникнуть проблемы совершенно разного характера. Губы у нее абсолютно белые. И дышит она тяжело, несмотря на то, что находится в глубокой коме. — Например, аппаратура может воздействовать на них иначе. Их попытки сопротивляться, пусть и бессознательные, способны привести к частичному и полному удалению памяти. И тогда приходится применять иные средства. Приходится внедрятся в сознание осторожно, а это почти ювелирная работа — не задеть особые участки мозга, подверженные мутации. Голос Штрукера звучит где-то на заднем плане. Специально вслушиваться и вникать в его слова Пьетро не старается, но все равно улавливает суть. Он молчит, ничего не произносит в ответ. Хотя его ответ и не подразумевается. Барону нравится вот так вот якобы непринужденно рассуждать. Якобы на равных. Он говорит: — Я не ученый, я не занимаюсь изучением всех тех процессов, что необходимы для получения нужного мне результата. Я лишь отдаю приказы, другие же их исполняют. Но механизм — механизм я прекрасно понимаю. — Зачем вы все это говорите мне, барон? — не выдерживает Пьетро. Его комментарий остается незамеченным. Штрукер продолжает так, будто бы ничего и не было сказано. — Порой силы мутанта могут оказать помощь в нашем деле. Они могут подтолкнуть процесс, заставить его протекать быстрее. Мутация не всегда выступает врагом для нас, точно так же, как она не всегда выступает врагом для ее владельца. Есть только одно «но». И это «но» заключается в том, что данные случаи не всегда совпадают. Я бы даже сказал, что они всегда не совпадают. Она похожа на мертвую. На измученную, истерзанную. И лишь тяжелое дыхание, и лишь периодические резкие вздрагивания свидетельствуют об обратном. Он отчетливо помнит, как она умирала на том операционном столе. Такая же бледная. И холодная. Смотреть на подобное Пьетро не может. Отвести взгляд в сторону еще сложнее. Если бы ГИДРА задалась целью найти его слабость, его уязвимое место, искать долго не пришлось бы. — Направить ее силы против нее самой вполне реально, — резко произносит Штрукер, наконец конкретизируя свои слова, отходя от всех этих пресыщенных общих фраз. Он говорит: — А что я получу, если удастся синтезировать эту алую магию в чистую энергию? Закупорить ее в пробирку и вживить в посторонний организм? А если не совсем в посторонний? Допустим в тот, чье ДНК не будет так сильно отличаться от предыдущего. Все начинает вставать на свои места. Вот чего они хотят — довести эксперименты до абсурда. Чувствует на себе взгляд барона, и от этого становится как-то противно. Непонятно откуда берется злость, спесь. Пьетро приходится наступить себе на горло, чтобы отвести взгляд от происходящего по ту сторону непроницаемого стекла. Он смотрит четко в глаза Штрукеру. Был бы подростком, плюнул бы в лицо. Он усмехается, чуть качает головой из стороны в сторону. А потом говорит: — Пожалуйста. Барон брови сводит, прищуривает глаза. На его реакцию Пьетро все равно. Он продолжает: — Вы можете направить ее силы против нее же самой. Давайте, вам же ничего не стоит. Направляйте, и она никогда не вернется обратно. Вы не видели и малой части того, что эта магия с ней делает. Я не прошу поверить мне на слово, проверяйте сами. Вытравите меня из ее памяти, вы справитесь, я уверен. Но вы потеряете ее. Едва живое тело, которым полностью владеет магия непонятного происхождения, вам будет ненужно. Одного Штрукер понять не может — почему слушает все это. Почему слушает и находит все сказанное логичным и верным. Либо он начинает привыкать работать с этими двумя, доставляющими столько проблем, либо он теряет здравый смысл из-за недостатка сна. Пускай с ними и правда достаточно проблем, но программа движется дальше. И говорить, что они — незначительные звенья в этой программе, будет крайне глупо. На мгновение Пьетро переводит взгляд на бледную фигуру сестры, прикованную к креслу, сдерживаемую всевозможными аппаратами и машинами. Потом он снова смотрит на барона. И во взгляде этом почти вызов стоит. — Можете направить ее силы против меня. Чем не вариант? Но знаете, в чем проблема? У вас ничего не получится. Только гематомы на теле или покраснения — жалкие пародия на ожоги. А вы думаете, почему только я могу находиться с ней рядом во время всех этих приступов? Ее силы на меня не действуют или же действуют крайне посредственно, поэтому только я могу успокоить ее, вернуть обратно в настоящее. Делайте, пытайтесь. Это же эксперименты, барон, — фраза звучит особенно желчно. — Вырвать ее из моих мыслей вам не удастся никогда. Штрукер терпеть не может подобного. Еще с детства не переносит, когда кто-то говорит ему, что он не способен чего-то сделать. Это ударяет по самолюбию, бьет по больному эго. Уголок губ ползет вверх, оголяя неприятный оскал сереющих зубов. — Я могу сделать все, что мне будет угодно, — самоуверенно произносит Штрукер. Его уверенные слова парируются простым: — Ошибаетесь, барон. И это еще один невербальный удар. Он никогда не ошибается, он всегда знает, что необходимо сделать. Его не просто так поставили во главе этой чертовой организации. Своего раздражения он никак не выдает. Едва меняется что-то во взгляде, но не более. И хочется поставить на место, напомнить, кто здесь занимает какое место. Но Штрукер слишком умен, чтобы делать это явно и отчетливо. Ему ближе теневые игры. Для него нет средства лучше, чем преуспеть в программе, а потом заставить все и всех вращаться так, чтобы никто и рта раскрыть не смел. И вот тогда он будет не просто владеть ситуацией, тогда он будет властелином самого мощного оружия, которое подчиняется лишь ему одному. И это оружие без труда разберется с любой проблемой. Даже той, что когда-то являлась ее братом. Но до этого еще дожить необходимо, а пока остаются только слова. Слова, что способны нанести сильный урон противнику, если применить их верно. Штрукер ухмыляется. Или он так улыбается — не суть важно. Он смотрит на Пьетро и произносит каждое слово отчетливо специально, чтобы все было предельно ясно и понятно. Он говорит: — Возвращаясь к тем бумагам. К тем двум невзрачным листкам, благодаря которым я могу сделать все, что посчитаю нужным. Благодаря которым мои люди могут сделать все, что мне взбредет в голову. На одной такой бумаге стоит подпись, сделанная женской рукой. Прямо рядом с именем Ванды Максимофф. Понимаешь, что это значит? Пьетро ждет. Ждет этого неприкрытого издевательства, что ему подготовил барон. Хотя почему обязательно подготовил? Может, это такая весьма удачная импровизация! Молчит. Подавляет желание снова посмотреть на то, что происходит по ту сторону стеклянной перегородки, в другой лаборатории. Барон давит смешок и говорит: — Это значит, что я имею полное право изводить ее до истерических воплей, если это хоть как-то поможет в продвижении экспериментальной программы в целом. Ну и в изучении границ ее способностей, разумеется. Но это уже так, вторично. Выдержав паузу, Пьетро произносит совершенно серьезно: — Интересно, как быстро я смогу разнести вашу базу? Он не обращается ни к кому конкретно, будто бы просто размышляет вслух, говорит в пространство. Но смотрит четко на Штрукера. Тот отвечает почти моментально: — Не быстрее, чем я пущу ей жидкую смерть в вены. А после этого можно выпотрошить внутренности и окончательно удостовериться в том, насколько анатомия мутантов совпадает с анатомией обычных людей. Слишком открытая и явная провокация. Провокация, к которой прибегать не следовало. Понимает это барон только спустя несколько секунд. Спокойно отреагировать у Пьетро не получается, он поворачивается в сторону и бьет наотмашь кулаком в нос. Не достаточно сильно, чтобы сломать, но вполне, чтобы раздался неприятный звук и брызнула кровь. Его оттаскивают, усаживают обратно в кресло и снова начинают фиксировать конечности. Пьетро даже не думает сопротивляться, он смотрит на барона с явным чувством превосходства. — Вы еще легко отделались, — совершенно спокойно говорит он. — Если бы ее жизнь не зависела от вашей, вы бы уже давно лишились возможности дышать, барон. Штрукер проводит ладонью под носом и вытирает кровь с пальцев о стеклянную поверхность. Ему протягивают смоченную дезинфицирующей жидкостью вату, но он отмахивает. Прижимает ладонь к кровоточащему носу и кидает уничижительный взгляд в сторону мутанта. Лабораторию он покидает почти моментально, сталкивается в коридоре с доктором. Она удивленно смотрит на его испачканное в крови лицо, на измазанную кровяными пятнами ладонь, но не произносит ни слова. Он останавливается всего лишь на мгновение. — Доктор Майерс, — обращается к ней Штрукер. — Да, барон, — кивает в ответ доктор. — Помните, на прошлой неделе вы предоставляли мне программу с вашими личными домыслами и доработками, которую хотели бы ввести в качестве особой отрасли в работе с мутантами? — Разумеется, барон, — немного теряется она. — Но вы сказали, что это слишком рискованно, а позволить себе подобный риск организация пока не готова. Он отмахивается от нее. — Забудьте, Майерс, все, что я вам сказал. Образец сорок девять в вашем полном распоряжении. Можете проводить все те опыты, что вы так хотели. Полный отчет о проделанной работе должен каждое утро лежать у меня на столе. Удивление сменяется на почти какую-то ненормальную увлеченность, смешанную с радостью. Доктор улыбается широко и поспешно говорит: — Спасибо вам большое, барон. Эта возможность много значит для меня. Штрукер ничего не отвечает. Он полностью игнорирует все слова благодарности, просто продолжает идти дальше по коридорам. В собственный кабинет он заходит быстро, хлопает дверью и шарит по ящикам в поисках чего-то крепкого. Нужно было не отмахиваться, а взять проспиртованную вату. В столе есть только новая, еще запечатанная бутылка коньяка. Промывать рану коллекционным коньяком не самая лучшая идея из тех, что приходили ему в голову. Но барон не пьет, держит бутылку скорее для того, чтобы она просто была, если что. С крышкой приходиться повозиться некоторое время. Он вытаскивает из кармана брюк носовой платок и опрокидывает бутылку, крепко прижав к ней тонкую ткань. Платок мгновенно закрашивается. Зеркала в кабинете нет, приходится все делать вслепую. Жжет. Сильно. Шипит, но все же продолжает промывать рану. За этим занятием его и застает помощница. Она заходит в кабинет без стука, в руках держит несколько папок. — Простите, барон, но дело срочное, — быстро сообщает женщина. Он кивает, платком вытирает следы крови с ладони. Все равно пятна въелись в кожу. Придется как следует промыть в мыльной воде, прежде чем они окончательно исчезнут. Штрукер кидает запачканный платок на полку, шмыгает носом и делает жест рукой помощнице. Она подходит ближе и протягивает ему две темно-синие папки. — Что на этот раз произошло? — спрашивает барон, поправляя монокль. — Еще два трупа. Смерти наступили с интервалом в пять-семь минут. Видимо, плановое вливание препарата. Реакция проступила не сразу. Снова листает бумаги, быстро просматривает отчеты, фотографии трупов, сделанные на камеры моментальной печати. Старается не задерживать внимание на чем-то конкретном. Одна папка, другая. И в этих папках находятся свидетельства того, что жертв экспериментальная программа требует множество. Изначально в его распоряжении было столько мутантов, а что осталось теперь? — Мне все ясно, — произносит Штрукер и отдает папки обратно в руки помощнице. — Можешь идти. — Барон, если необходимо, я могу позвать медсестру, она обработает вашу рану, — спешно замечает она. Голос твердый, уверенный. Она говорит: — Или же я могу сама обработать. — Не нужно. Иди. Дверь тихо закрывается. Штрукер сминает в руке испачканный носовой платок, а потом кидает его в корзину для мусора. С каждым днем мутантов все меньше. С каждым днем ему становится не просто проще дышать, он словно воспаряет надо всем происходящем. Он все ближе к тому, о чем мечтает последние несколько месяцев, если не полгода. Осталось совсем немного, и в его руках окажется самое мощное из всех возможных оружий. Их осталось двое. И в этом можно проследить своеобразную иронию. Двое, которых можно посчитать за одно. Двое, которых необходимо разорвать. В конце остаться должен лишь один. Одна.