Кровавыми каплями по стеклу

Она забывает слишком многое. Тонкие нити памяти ускользают сквозь пальцы, не оставляя почти никаких ощутимых следов. Ткань сознания изменяется, в ней появляются выеденные дыры. Дыры, которые она позволяет делать в собственных воспоминаниях. Не противится, не играет в игры с чужеродным синтезированным организмом, что затягивает события, факты постепенно. Один за одним. Она отдает, не сопротивляясь. Сопротивляться бессмысленно. Они все равно заберут то, что хотят. Они знают, как с ней справиться. Ванда забыла уже столько всего. Ванда даже не помнит, что забывает что-то. Для нее спутались реальность и механические манипуляции с сознанием. Теперь для нее все это едино. И только к магии она не приближается, хотя прекрасно знает, что стоит лишь подумать, как заботливая карминовая энергия примет с свои объятия, облегчит боль и поможет выпутаться, справиться, найти выход. У нее почти паническая боязнь перед этой магией. Не хочет, боится. В конце концов, все то, что окружает ее сейчас, не нуждается в магии. С присутствием этой невесомой субстанции, разливающейся в самой сути, внутри, все обратится в настоящий кошмар. В ужас, избавления от которого будет не найти при всем желании. То, что творится теперь, не так страшно. Магия страшнее. Магия может сделать с ней такое, что смерть в тысячи раз окажется милосерднее. Они не трогают ее воспоминания о всех тех страшных днях, когда кровавая энергия брала верх, подчиняла себе и выкручивала, вытаскивала, измывалась. Вот где настоящий ужас. Вот чего действительно необходимо бояться, потому что справиться с этим ничто не может. Остановить, прекратить, облегчить. Магия сильнее. Магия всегда сильнее. Ей не нужно спать. Ей не нужен отдых. И это кажется нормальным, привычным, правильным. О слабостях напоминает лишь только постоянный холод, от которого никуда не деться, никак не спрятаться. Как преодолеть его, она не знает. Понимает, что тонкие струи кровавой энергии могут решить эту проблему за считанные секунды, но все же не решается. Магия несет разрушения. Магия разрушает прежде всего ее саму. Только потом окружающий мир. Глубоко внутри Ванда уже разрушена. Причину этого разрушения она не помнит, как и многое другое. И если сослаться на то, что все позабытое — ненужно и бессмысленно, как-то получалось до этого момента, то сейчас подобное не совсем укладывается в мыслях. Есть грань. Грань, которую четко ощущает ее брат. Грань, которая растерлась и перестала существовать для нее. Потому она не помнит. Потому она не стремится удержаться за конкретные моменты в памяти, не пытается преодолеть нечто, проникающее в ее сознание раз за разом из вне. Ванда чувствует это всякий раз, когда оно происходит. Сравнить это ощущение с чем-то другим крайне сложно. Будто раздевают, не спрашивая разрешения, и хватают грубыми руками внутренности, даже не тело. И когда пытаются что-то вытащить из разума, кажется, словно вырывают волосы. Наматывают на руку и рвут всю копну, а не по волосинке. А потом ломают кости. На живую, без наркоза. Хорошо еще, что происходит подобное не так часто. Давно она не испытывает страха к тому, что лезет в сознание, меняет мир вокруг. Испуга, боязни, всепоглощающего ужаса — ничего из этого. Ванда знает, что это не Хаос меняет реальность. Потому и нет страха. Ужас появится лишь тогда, когда во всем происходящем будут виноваты ее силы. Она знает, стоит воспользоваться ими сейчас, хоть как-то отгородиться, защититься от вмешательства, они убьют ее. Чувствует это на каком-то необъяснимом уровне. Спокойствия нет тоже. Вместо него постоянное чувство тревоги. Неосознанно опасается постоянно, что не сумеет совладать с энергией, выпустит ее. А магия плотнее сливается с ней, теснее. Настолько, что Ванда забывает, что необходимо как-то концентрироваться, непосредственно прилагать неслабые силы, чтобы выпустить магию наружу. О нет. Теперь все это — часть нее самой. Не чужеродное что-то, страшное, непонятное и опасное. Отнюдь нет. Теперь эта кровавая субстанция — ее сущность. Ее суть. То, о чем и думать-то не надо, чтобы оно всплыло наружу. Но сейчас мысли об опасности собственных сил ускользают. Они отходят в сторону плавно или начинают забываться. Ванда не знает, кто происходит так, что она забывает так много. Забывает навсегда. Поэтому и увидеть разницу не в состоянии между тем, что уходит из мыслей лишь на время, и тем, что исчезает навсегда. Растворяется и смешивается с тем раздражающим механизмом, раз за разом влезающим в голову. А пока… Пока она просто идет вперед. Идет вперед в мире, где туман заволакивает не только все окружающее, но и разум. К туману Ванда привыкла. Он не мешает почти что перед глазами. Ее не покидает чувство, что туман этот был всегда, что мир без него неправильный, ломаный, страшный. Он прячет от нее полную картину реальности. Но он так же прячет и ее от этой реальности. Она идет вперед медленно, загребает сухую листву ногами. Серая дымка вокруг только кажется невесомой. На самом деле она плотная, почти непроницаемая, непреодолимая. Преодолевать ее Ванда и не собирается. Сражаться, искать выход — все это ей не нужно. Ей нравится мгла, опутывающая все вокруг. Она не останавливается исключительно по одной причине. Продолжает идти, осторожно ступая, потому, что никак не может найти потерянное. То, что старается ни на минуту не выпускать из сознания, чтобы не забыть ни в коем случае. Так много забыла уже. На месте воспоминаний пустота. Ванда хорошо чувствует эту пустоту. И ведь не могло же быть на месте этой пустоты все исключительно ненужное и бессмысленное. Там было что-то важное. Возможное, намного важнее, чем она может сейчас представить. Потому-то она и боится, что из ее сознания ускользнет то, что она не прекращает искать среди белесого тумана, застилающего целый мир. Вот уже сколько времени Ванда ищет Пьетро. Цепляется так отчаянно за образ чего-то родного, надежного, теплого. За ощущение постоянного присутствия его рядом. Он сидит глубоко в сознании. И так всю жизнь, с самого рождения. Дело не в мутации, не в потусторонней магии, наполняющей ее жилы. Дело в той особой связи, которая заложена природой. Странными и неподвластными логике инстинктами. Они близнецы, Пьетро — важная часть ее самой. Забыть о нем она не может себе позволить. И пускай реальность вокруг для нее почти родная, привычная до боли и такая правильная, Ванда не может успокоиться, пока не найдет его. Он же должен быть где-то здесь. Совсем рядом. Нужно просто пройти еще немного, напрячь зрение чуть сильнее. Разогнать слегка светло-серый смог в стороны. Усталости она не чувствовала давно. Мысли об этом приходят вместе с каким-то странным чувством сожаления. Все то, что делает ее человеком, ускользает. Остаются только отрывочные, рваные воспоминания о Пьетро, которые помогают держаться. Сначала она звала его. Кричала, срывая горло до хрипов. Едва слышно умоляла, когда сил кричать совсем не оставалось. Все напрасно. В этой реальности существуют одни звуки — звуки ее голоса. Больше никаких. Ей никто не отвечал, Ванда перестала пытаться. Но сдаться совсем не может. Не может до конца поверить, что заперта тут одна. Что он не придет, как бы сильно она ни звала, как бы долго ни искала. Пьетро ее не бросил бы. Он бы не оставил ее одну. Подобные мысли на грани одержимости заставляют идти вперед. Прямо по блестящим от влаги рельсам, что отливают сталью, несмотря на плохую видимость. Воздух влажный, дышать становится все тяжелее и тяжелее, но позволить себе остановиться Ванда просто не может. Не имеет права. Еще с детства, видя упрямый характер брата, когда у нее больше нет сил, она всегда думает о том, что он бы не отступил. Он бы пошел до самого конца. Это всегда помогает, когда она уже готова сдаться, оставить любые попытки. В каком-то смысле она такая же как Пьетро. Они похожи, хотя и не любят это признавать. Ванда тянет воздух ноздрями медленно, набирает полные легкие и так же медленно выдыхает. Издалека будто бы раздается какой-то звук. Сначала она просто уверена, что ей кажется. Звуки этим местам не присущи, здесь обычно так тихо, что она начинает что-то говорить вслух исключительно для того, чтобы убедиться, что все еще слышит, что не оглохла. Проходит некоторое время, и только тогда Ванда осознает, что звуки эти настоящие, что это не плод ее фантазии. Стук о рельсы. Отчетливый, приближающийся. На то, чтобы понять с какой конкретно стороны раздаются звуки, уходит еще некоторое время. Сзади. Из-за спины. Заторможено до Ванды доходит, что она идет прямо по рельсам. По этим рельсам едет поезд. Четко на нее. Поезд, который не остановится, который собьет, превратит ее тело в кровавое месиво за одно ничего не значащее мгновение. Она бросается в сторону, когда кажется, что времени совсем не осталось. Приземляется четко на колени, раздирает ладони в ссадины. Мимо проносится поезд с бешеной скоростью. И в этот же самый момент она начинает истошно вопить. Тело сдавливает судорогой, прижимает к земле. На руках откуда-то появляются синяки, сгибы локтей, запястья начинают ужасно болеть. Но это не самое страшное. Не это заставляет кричать. Не из-за этого бьет истерика, сводит агония. Ей лезут в сознание. Беспардонно, резко и совсем не так бережно и осторожно, как делали прежде. Будто раскаленными клещами пытаются вытащить что-то. Не незримые мысли, а что-то вполне осязаемое, реальное. — Не надо! — умоляет Ванда. — Пожалуйста, не надо! И на последнем слове вопли переводят в протяжный визг. Визг, заглушаемый проносящимся мимо поездом. Поездом, что находится так близко и так бесконечно далеко одновременно. Задыхаясь, она бьет кулаками по земле, крепко прижимая друг к другу пальцы. Бессилие наступает резко. Согнувшись пополам, прижавшись к сырой и холодной земле так плотно и тесно, как только возможно, Ванда разжимает кулаки, скользит ладонями по мокрой листве, перепачканной темной жижей земли. Все заканчивается так же неожиданно, как и началось. Она дышит тяжело, не решается подняться на ноги. Широко распахнутыми глазами смотрит четко перед собой. И говорит почти бессознательно: — Не оставляй меня одну. Я без тебя не выпутаюсь отсюда. Тот, кому предназначены эти слова, ее не слышит. Тот, кому предназначены эти слова, не существует в этой синтезированной реальности. Это ментальная ловушка, механически созданная, механически поддерживаемая. Доктор Лист наклоняется над пригвожденной крепкими ремнями к креслу Вандой, прощупывает пульс на шее. Смотрит на наручные часы, расположив два пальцы к сонной артерии. Потом обращает взгляд к одному из помощников. Он говорит: — Пульс сильно упал. Необходимо немедленно облегчить давление на ее систему. Мужчина и женщина тут же начинают суетиться. Лист отходит в сторону, проверяет показатели на аппаратуре. Сбились. Все из-за халатности. Ему приходится находиться в лаборатории почти постоянно. Такое ощущение, что все агенты, привлеченные к программе, давно свыклись с мыслью, что мутанты умирают, и потому ничего не делают, забывают о банальных нормах использования аппаратов. Теперь придется потратить час или еще больше, чтобы настроить машину, не вырывая ее из питания. — Сделали? — спрашивает Лист, не отрывая взгляда от монитора. — Да, доктор Лист. — Это хорошо, — растягивая слова произносит он, а потом поворачивается и четко проговаривает, выделяя каждое слово: — Надеюсь, вы понимаете, что подобный системный сбой мог убить ее. Понимаете, да? В ответ только тишина. Он тяжело выдыхает и снова поворачивается к монитору, принимается восстанавливать данные. Пальцы вводят один код, другой, третий. Кажется, что конца этим кодам нет. — Я не потерплю халатности под своим началом, — говорит Лист устало. — Смысл программы не в том, чтобы убить как можно больше мутантов. Смысл в том, чтобы исследовать потенциал мутации. Больше никакого самовольства. Не знаете, что делать? Ждите четких инструкций. Если барон не предоставил их, значит, обращайтесь ко мне. Подбирать новую команду слишком затратно и долго, а воспитывать я вас не намерен. Показатели начинают выравниваться. Лист кидает быстрый взгляд в сторону Ванды и замечает, что дыхание ее выравнивается. Их аппаратура способна сделать многое. И увы, не все умеют с ней обращаться должным образом. Быть доктором в ГИДРА далеко не то же самое, что быть ученым или доктором в больнице. Приходится сочетать в себе массу навыков. Тех, что не понадобятся ни на одной другой работе. Эту организацию вообще трудно сравнивать с чем-либо другим. Когда данные на экране окончательно стабилизируются, процессор работает без сбоев, компьютер перестает выдавать ошибку и предупреждение о критической ситуации, Лист наконец может вернуться к изначальной цели своего сегодняшнего визита. Он натягивает на ладони тонкие белые перчатки. Резина щелкает, ударяясь о кожу. — Сыворотку сегодня вводили? Медсестра возникает рядом и протягивает желтоватый лист бумаги с несколькими пометками, закрепленный на твердом планшетнике. Лист внимательно просматривает каждое слово, старается не упустить ничего. Она говорит: — Да, уже вводили. — Сколько раз? — уточняет Лист, останавливаясь взглядом на конкретной отметке. — Один. — А за последние двадцать четыре часа? — спрашивает он, откладывает планшетник в сторону, на стол, и переводит взгляд на медсестру. Та словно что-то считает в голове, потом произносит довольно жестко: — Трижды. Ему остается лишь покачать головой. Без этой сыворотки не возможна основная часть опыта, без нее любая механическая попытка пролезть в сознание станет вопросом жизни и смерти для испытуемого. А они вводят ее словно витамины, совершенно забыв об основном назначении. И что хуже — забыв о побочных действиях. — Вводить, доктор? — переспрашивает медсестра. — Как будто у нас есть другой выбор, — разводит руками Лист. — Вводите, конечно. Только дозу слегка уменьшите, нам не нужна побочная реакция во всей красе. Когда барон просил его взяться за дело после всех тех проблем, что оставила Раух, он и представить себе не мог, что будет так тяжело, так трудно. Все они здесь смешивают личную неприязнь к мутантам со своей работой. Забывают настоящую цель, забывают смысл всего происходящего. Листа не покидает чувство, что он единственный, кто не стремится сделать из своей работы скотобойню. В этом вся трудность. Оставаться профессионалом и продолжать работать бок о бок с фанатиками, давно позабывшими основные принципы организации. Давно извратившими эти принципы. Он помнит. Помнит и не собирается принимать участие в играх. Свою работу Лист знает так, как ее не знает никто другой. Барон ужасно любит говорить о том, что кадры можно легко заменить, что незаменимых в организации нет. Есть. И Штрукер это прекрасно знает, хотя предпочитает умалчивать и обходить тему стороной. Доктор Лист — вот тот специалист, которого заменить будет просто невозможно. Руки у медсестры начинают трястись, когда она вскрывает первую ампулу. Спустя секунду склянка уже летит на пол. Женщина тянется за второй ампулой, вскрывает. Лист смотрит на нее и протягивает руку. — Давайте, — просто говорит он. — Я сделаю все сам, а вам бы не помешал отдых. Пришлите свою сменщицу и можете быть свободны. Женщина покорно отдает пробирку ему, протягивает и запечатанный еще шприц. Лист не ждет, когда она выйдет, не контролирует. Не в его характере. Он — человек, уверенный в себе. Зачем ему следить за действиями других? Сами справятся. Жидкость тягучая, в шприц набирается плохо, туго. Проникает в организм еще хуже, поэтому санитару приходится крепко держать руку Ванды, прижимая к креслу, чтобы она не смогла вывернуть ее, чтобы препарат обязательно попал в вены. Игла прокалывает кожу верно, несмотря на все следы, что оставили ее предшественницы. Лист старается вводить сыворотку медленно, чтобы причинить как можно меньше боли, но избавить полностью от чувств можно только под наркозом. Происходящее Ванда чувствует, хотя до конца не отдает себе в этом отчета. Она понимает, что левую руку прошивает болью. Терпит, зубы сжимает крепко, глаза жмурит так сильно, как только может. Причину боли она не осознает, не может осознать. Знает лишь, что такое происходит не первый раз и произойдет еще ни один. Приходится терпеть, ждать, когда это закончится. Обычно заканчивается не сразу, но слишком надолго тоже не затягивается. Нормально. Если так можно сказать. Если в это возможно поверить, если принять возможно. Перед глазами все начинает плыть, зрение расфокусируется. И это тоже нормально, привычно. Так происходит всегда. Сколько она себя помнит. Времени в памяти катастрофически мало, но какие-то вспышки, какие-то отрывки сознания все еще на месте. Голова кружится и начинает тошнить. Она закрывает глаза и начинает медленно считать про себя. Все отходит назад, испаряется. Меняет окружающий мир, меняет реальность. Когда Ванда открывает глаза, она стоит на двух ногах твердо. На бетоне. И в воздухе запах свежей бетонной пыли, бетонной крошки. Она так давно не чувствовала никаких запахов. Настолько давно, что периодически начинает казаться, что животные, первичные чувства испаряются. Их тоже из нее вытаскивают. И это отнюдь не избавление во благо. Ей начинает нравиться этот странный запах. Ей начинает нравиться легкий ветерок, треплющий волосы, путающий. Давно забытые ощущения жизни, реальности происходящего. Ей не хватало этого. Теперь все начинает становиться на свои места. Теперь она еще больше верит в происходящее. На губах появляется совершенно неосознанная улыбка. Холод не пронзает кожу так рьяно, так нещадно. Ванда делает шаг, другой. И бетон под ногами начинает крошиться, рассыпаться, обращаться в пыль. Туман расступается лишь для того, чтобы показать огромную пропасть под ногами. Бездонную, глухую. Бетон не перестает ломаться, и все это мнимое спокойствие исполняется моментально. Оно заменяется паникой. Паникой и откровенным страхом. Ванда теряется. В мыслях пустота. Она совершенно не понимает, что делать. Осознает лишь, что упадет и разобьется, если срочно не придумает, что делать. Прыгай. Сознание разрезает чужеродный приказ. То, чему там не место. То, что отдает тупой болью в голове. Прыгай! Инстинкты сопротивляются. Что-то не дает, не позволяет. Бетон крошится, ломается. Прямо под ногами образуются впадины. Ванда делает несколько шагов назад, сознание снова разрезает на части. Так, что терпеть и сопротивляться становится невозможно. Немедленно прыгай! Она не понимает, почему вдруг делает несколько шагов по разрушающейся поверхности и прыгает вниз, в эту огромную яму. Проваливается в обрыв в тот момент, когда бетонная поверхность окончательно рушится. И куски, серые отломленные куски летят вместе с ней вниз. Падение не длится вечно. Хотя изначально и кажется бесконечным. Она падает на каменные плиты жестко, тяжело. Тело моментально отзывается болью, на выдохе вырывается стон. Надо встать. Надо заставить себя. Ванда сгибается пополам, стискивает зубы и кое-как приподнимается на руках. Какой же надо было быть дурой, чтобы прыгнуть. Разумеется, у нее не было выбора. И дело было отнюдь не в безвыходной ситуации. Что-то было в том безгласном приказе, что заставило ее подчиниться. Боль — вот что. Ванда знает, что по-настоящему приказывать может одна только боль. Больше ни у кого нет такой безграничной власти. Если кто-то из вне, кто-то, кто способен управлять ей, кто следит за ней, хочет, чтобы она чему-то научилась, то она научилась. Она запомнила, что любого можно подчинить своей воле с помощью боли. Боли и страха. — Здесь есть кто-нибудь? — громко спрашивает она в пустоту. Ее слова эхом разносятся и исчезают. Ванда с трудом поднимается на ноги, отряхивает грязными ладонями грязную одежду. — Кто угодно? Снова никакого ответа. Она не разочарована, нет. Что-то чужеродное внутри шепчет, что она должна быть всегда одна, что это ее удел, что противиться не стоит. Смириться и идти вперед. И какое-то ощущение безысходности. Причину его появления не вычислить теперь. Все, что с ней творится, настоящее, но появляется оно откуда-то снаружи. Найти причину, первоисточник не получится. Не стоит и пытаться. Из нее вытягивают воспоминания. Снова. Голос в сознании шипит, шепчет что-то неразборчивое. Понимает она не сразу. Он говорит: «Отдай!» Ванда слушается, не может не послушаться. Она отдает воспоминания покорно, без разбора. Сама не знает, что именно отдает. Только в самый последний момент, будто ее что-то вырывает из транса, цепляется за образ Пьетро в своих мыслях. Его она им не отдаст. Кто бы они ни были, его они не получат. Упирается ладонями в каменные неровные стены, почти ползет по ним, но продолжает идти вперед. Всегда идет вперед, не понимая зачем. Не осознавая, продолжает двигаться. Где-то в горле собирается мокрота. Ванда закашливается, сплевывает куда-то в сторону. Схаркивает кровь. Во рту остается вкус металла, кровавая мокрота оставляет свои следы на губах, на подбородке. И тогда Ванда дает себе обещание. Одно-единственное обещание, которое она постарается держать в своей памяти так же крепко, как и Пьетро. Никогда не подчиняться голосам в своей голове. Чьи бы они ни были, что бы ни говорили. Она сильнее их, они не могут ей управлять. Она не позволит им управлять собой. Как бы много боли ни пришлось терпеть. Вытерпит. Справится. Им не удастся ее сломать. Им никогда не удастся ее подчинить. Пускай попытаются, пускай… В голову приходит совершенно безумная идея. Где-то здесь должен быть выход. И идет она потому, что пытается найти брата. Найти выход, чтобы найти брата. Дышать становится труднее. Ванда не понимает, что происходит. Голоса приказывают подчиниться, остановиться, забыть. Голоса кричат, звенят в ушах. Болью пронизывают тело, называют глупой девчонкой, которая не понимает, что творит. А она лишь шире глаза распахивает, цепляясь отчаянно за то, что еще может удержать ее разум на поверхности. Она сильнее, она не поддастся. Им не удастся ее подчинить. За любое неповиновение ее наказывают. И она забыла это. Забыла, как и многое, что они отняли, что заставили забыть. Тело пронзает болью, парализует. Ванда снова лежит. Лежит и не может даже закричать, не позволяет себе, терпит. Они сильнее нее. Они могут все. Она не помнит, кто они такие, помнит лишь боль, страх. Резкой вспышкой в сознании врывается еще одно воспоминание — она ненавидит их. Ненавидит их за то, что они отнимают у нее Пьетро. Злость заполняет наравне с болью. Точит, становится сильнее. И магия просится наружу, ластится, старается просочиться. Ее силы могут решить любую проблему. Ее силы могут защитить ее от всего этого. Достаточно одной только мысли… — Доктор, показатели на грани, — поспешно сообщает мужчина у монитора. — Мы продолжаем вмешательство? Лист быстро подходит к компьютеру, набирает что-то на панели управления, листает файлы. Он поворачивается к помощнику и говорит: — Я похож на сумасшедшего? Нет, конечно, мы не продолжаем вмешательство. — Если хотите, можем вывести образец сорок восемь из комы, — тихо предлагает агент, принимаясь вводить данные в систему. Принимать решение нужно быстро. И Лист это прекрасно понимает. А еще он понимает, что распоряжений на такой случай от барона у него нет. Это представляет собой проблему. ГИДРА — слаженный организм. Здесь нет места самовольничеству. За подобное можно в лучшем случае поплатиться местом. — Барону это не понравится… — тихо, себе под нос произносит Лист. Он повышает голос и уже чуть громче обращается к мужчине: — Сколько времени на этой уйдет? — Ну, если без лишних рисков… — Разумеется, без лишних рисков, — поправляет его доктор. — Образец и так в критическом состоянии из-за побочного действия сыворотки. Еще один риск приведет к летальному исходу и концу программы, в которой и без того осталось всего два образца, включая этот. Программист качает головой, разбираясь с ошибкой в очередном файле. С этой аппаратурой ему приходится работать часто, но ошибок она обычно не выдает. Он поправляет очки и, не отводя взгляд от экрана, говорит: — Часа за два управлюсь. Лист тяжело выдыхает, смотрит на часы. Он идет на риск. На самый неоправданный и бессмысленный риск. Успокаивает только то, что этот риск ради организации. Ради успеха экспериментальной программы, о котором так сильно грезит Штрукер, что потерял способность холодно и здраво мыслить. — Выводи, — тихо произносит Лист, оглядываясь на других присутствующих в лаборатории. Ему необходимо быть уверенным, что никто не заподозрит о происходящим. — Аккуратно и без явных доказательств вмешательства. — Будет сделано, — отвечает программист, быстро стуча пальцами по панели управления. — Я могу сократить интенсивность. Она выйдет из комы, но до конца в себя не придет. Эффект как от сильного алкогольного или наркотического опьянения. — Сокращай, — соглашается Лист. — К завтрашнему утру необходимо ввести обратно в коматозное состояние. Барон уж очень сильно интересуется нашими результатами конкретно с этим образцом. Со стороны все должно выглядеть образцово-показательным. Без малейших осечек. Покидает лабораторию он с мыслями о том, что она бы просто не выжила, не выведи они ее из комы хотя бы на ночь. Хотя бы на эти несколько часов, в течение которых ее будет сильно мутить и подташнивать. Ничего, потерпит. Зато будет жить. А барон… Барон никогда не узнает, что ее вообще выводили из комы. К его приходу все будет выглядеть точно так же, как и за сутки до этого. Барону Вольфгангу фон Штрукеру нужны результаты. А еще ему нужна видимость того, что все делается, следуя его четкому плану. Доктор Лист — единственный, кто может дать ему и одно, и другое. Всю ночь Ванда бредит. Или ей просто так кажется. Она перестала различать реальность и иллюзию уже давно, поэтому сейчас разделить их тем более не получается. У ее кружится голова, и язык совершенно не слушается. Ей хочется сказать всего одно слово, просто позвать брата. Он ведь должен быть где-то рядом, он обязательно где-то рядом. Пусть вытащит ее отсюда, пусть заберет. Пошевелить конечностями тоже не удается. Такое чувство, будто они чугунные. И в то же время создается ощущение, что они не принадлежат ей вовсе. В горле стоит ком, она чувствует, как что-то постоянно вливают ей в кровь. От этого сильно мутит. Она почти теряет сознание. Почти. Лучше бы потеряла. Тошнота начинает подступать к горлу. А потом ее рвет. Рвет почти всю ночь. Блевотина во рту, на губах, на подбородке. Ванда захлебывается этой мерзостью. И это провоцирует лишь новые спазмы в желудке. Проходит полчаса или больше, только потом медсестра, оставшаяся дежурить на ночь, догадывается выпрямить спинку кресла в вертикальное положение, чтобы Ванда наконец перестала глотать собственную блевотину, захлебываться ею. Все это время Ванда отчаянно хочет оказаться рядом с Пьетро. В его надежных объятиях. Но любая надежда имеет свойство гаснуть. Под конец ночи, которую она и не осознает, Ванда не верит, что он где-то рядом. Они отняли его у нее. Они заставляют ее проходить через все это. Им это зачем-то нужно. У них есть какая-то цель, и ради этой цели она им нужна. Ванда хочет только одного — умереть. Перестать блевать желчью и разрушить все их планы к чертям собачьим. И смерть может помочь ей достичь эти две цели одновременно.