Отрицание

      В Академии Натурфилософии никто не читает литаний и молитв.       Сюда приходят те, кто жаждет учиться – всему, чему можно научиться, от анатомии человека до науки о положении звёзд. Рано или поздно здесь появлялись все, кто был истинно одарён проницательным и быстрым умом. Академия влекла их, как мотыльков влечёт золотистое свечение фонарей, но стены дануолльской крепости принимали только лучших.       Только самых смелых и настойчивых. Имеющих за спиной ряд исследований и достаточное количество знаний, чтобы стать одним из учеников.       Таких, как я, здесь было немного, но и о тех, что были, я не знал ничего. Я знал только, что мы есть повсюду, и за Академией Натурфилософии зорче обычного следят наши глаза: изнутри и снаружи.       Здесь не читают литаний и молитв, и принесённый обет не даст мне солгать: в Академии я видел больше склонностей к ереси, чем за всю свою жизнь в Дануолле. Аббатство никогда не позволило бы этому остаться незамеченным; я был уверен, что среди учёных есть люди из рядов смотрителей, следящие за тем, чтобы умы лучших людей Империи никогда не служили орудием Чужого.       Я был одним из них – и одновременно не был. Меня не посылали следить за вивисекцией китов и должной утилизацией китовьей кости или исследованиями психических нарушений, наблюдающихся у культистов. Я учился в Академии, потому что верил: только здесь я могу получить знания, что способны ограничить влияние Чужого на наш мир и сердца живущих в нём людей.       Ограничить – или стереть саму возможность этого влияния.       Начиналась моя третья зима в Академии, и я остановился на середине своего пути.       - Реджи! Реджи! Да Реджинальд, чтоб тебя!       Я повернулся, чтобы успеть поймать брошенную мне папку с отчётами, которые я запрашивал. Это была статистика результатов экспериментов Эша Редмонта: Эш был мастером в той области, которая не давалась мне.       Эш, ещё не дождавшийся своих тридцати сын морлийских аристократов, получил своё место в Академии не только благодаря влиянию и деньгам родителей. Он великолепно знал всё, что касалось наук, исследующих человеческую природу, в основном алхимию и анатомию. По его словам, одна без другой эти науки существовать не могли даже в самых нелепых искажениях Бездны, и изучать их по отдельности не было совершенно никакого смысла.       Я не изучал их ни по отдельности, ни вместе. В этих областях натурфилософии я был бесполезнее самого безграмотного шахтёра. Моё изучение анатомии остановилось тогда же, когда я закончил обучение в Аббатстве, а алхимии – и того раньше.       - Что, не даются математикам химические реакции? – Эш ухмыльнулся, пока я, приоткрыв папку, бегло просматривал содержимое, чтобы убедиться, что ничего не пропущено.       - Не даются, - вздохнул я. Вернее было бы сказать, что изложенное Эшем на бумаге в цифрах и формулах приобретало для меня предельную ясность, но я бы никогда не смог записать это же сам, основываясь на наблюдениях за ходом эксперимента. Мои познания лежали исключительно в плоскости бумажной работы и теоретики. В них я находил подлинное удовольствие, чего никогда не мог понять мой друг. Равно как я не мог понять, каким образом у него получается совершать абсолютно очевидные ошибки в математических вычислениях, где – по крайней мере, в работах Эша – даже не может быть неоднозначных ответов.       - Реджи, оставь ты эту волокиту. Я знаю, что ты готов вместо служанок за своими работами ухлёстывать, но... – Эш наставительно воздел палец к потолку и сделал паузу, которую следовало считать Весьма Значительной, - завтра вечером мы гуляем. "Мы" – это значит, что и ты, Реджинальд-Грэм-мистер-а-как-же-Семь-Запретов, поднимешь свой зад от книг...       - Взгляд, - автоматически поправил я. Эш опасно прищурился. Похоже, мне не стоило искушать его терпение.       - Зад и взгляд от книг, и повеселишься, как нормальный студент, хотя бы до середины ночи. Так и быть, мы не запрём тебя в баре до следующего полудня, хотя, вероятно, это останется единственным выходом.       Я отлично знал, о чём говорит Эш. В конце каждого года в Академии проводился тест, который надо было сдать, чтобы продолжить обучение ещё на год. Для меня он не представлял особой сложности, потому что позволял выбрать определенный предмет для подготовки, и, таким образом, я был спасён от ужасов алхимии, философии и прочих не используемых мной в работе предметов. Тем не менее, к тесту всё равно велась напряжённая подготовка, и начиналась она зимой.       Так уж сложилось, что у студентов Академии стало традицией устраивать свой маленький праздник Фуги перед наступлением сильных холодов месяца тьмы – когда позже, когда раньше. Я старался не принимать участия в подобных весельях – обучение в Аббатстве меняет людей, и оно необратимо изменило что-то во мне. Многолюдные празднества, низводящие Семь Запретов до уровня портовых объявлений, не несли мне ни удовольствия, ни пользы; я старался держаться от них подальше.       Они казались мне неправильными.       Лицемерными.       Если люди живут по законам, диктуемым Аббатством Обывателей, им должно остерегаться ловушек Чужого – но они радостно идут в них сами, несколько дней в году, в остальное время тщательно вознося молитвы и соблюдая – по крайней мере, притворяясь, что соблюдают – Запреты. Истинная вера, что вот уже триста лет, со времён Бенджамина Холджера, царила на земле Империи, теряла всё своё значение только из-за подобных празднеств.       Праздник Фуги был особым днём. Я не упоминаю о нём. Праздник Фуги – такая же дыра во времени, как и Бездна, и мы не можем избежать попадания в неё; разве можно обвинять людей в том, что они в несуществующий день позволяют себе больше?       - В общем, ты понял, - Эш нетерпеливо щёлкнул крышкой массивного металлического брегета. Выгравированные на металле левиафаны тускло сверкнули при свете ламп. – Завтра вечером, Реджи. Бар Гленнинга – это в конце Стэннер-стрит, найдёшь сам. Тебе, правда, пора ненадолго забыть о работе.       В данном случае это означало, что всю запланированную работу мне нужно выполнить до завтрашнего вечера. Я не мог откладывать дольше.       Я чувствовал, что мои исследования остановились на одной точке, и мне уже не были способны помочь ни профессора Академии, ни наставления Аббатства, ни трактаты по философии. Я не знал, что делать дальше. Я не подозревал, в какую сторону двигаться.       Чужой и его Бездна существовали, казалось, настолько отдельно от человеческого мира, что было невозможно соединить их какими-либо законами, чтобы использовать эти законы для ограждения и защиты. Я много раз наблюдал использование чёрной магии и допросы еретиков, но ни разу не мог заметить какой-либо связи с физическим миром, с миром, который я мог описать и разграничить формулами.       Я цеплялся за каждую мелочь, но всё больше погружался в отчаяние от осознания того, что всё моё обучение не привело меня к цели.       Статистика Эша достаточно ровно укладывалась в теорию о том, что близкое присутствие Бездны неведомым образом искажает не только эфемерные человеческие помыслы, но и материальную суть объекта, некоторые его алхимические и физические свойства. Я приносил Эшу травы, конфискованные из ведьминских домов, некоторые предметы, не относящиеся к оккультизму, но предположительно попавшие под влияние Бездны: домашнюю мелочь, картины, аудиозаписи, оставленные еретиками. Порой мне стоило больших трудов добиться выдачи этих предметов: Аббатство ревностно и строго следило за тщательной конфискацией имущества подозреваемых в поклонении Чужому, и я был готов признать, что некоторые вещи были получены мной незаконно. Тем не менее, я всегда заботился о том, чтобы их пропажа была незначительной потерей для расследований, и, вероятно, благодаря этому ограничился только выговором и смягченным наказанием за самовольное нарушение правил.       Эксперименты, проводимые Эшем, доказывали, что Бездна влияет на состояние материи, и эти изменения, пусть и незначительные, продолжают существовать после прекращения воздействия. Отчаявшись найти способ выразить определенными закономерностями искажения человеческого разума, я обратился к изучению физического вещества: материю, по крайней мере, я мог измерить; я знал законы, которым она подчиняется, и знал, какие из них нарушает Бездна. Я верил, что это станет ключом, который позволит мне закрыть проход во владения Чужого.       В этот раз я просил Эша изучить холст, найденный в убежище культиста, в одиночестве сошедшего с ума, и обрывок ткани. Эш сообщал, что картина, изображавшая абстрактную и жуткую бессмыслицу с парой бессвязных слов, производила впечатление, которого не могли добиться самые талантливые художники. Я знал, что это такое. Каждая вещь, обладающая частичкой силы Бездны, одновременно притягивает своей красотой и отталкивает своей отвратительностью, но человеческая природа склонна поддаваться искушению: поэтому культисты совершают безумные кровавые обряды и вырезают амулеты не только из китовой кости. Они видят красоту в мерзости, потому что таково влияние Бездны.       Мазки масла на холсте, складывающиеся в чёрно-синюю спираль с криво намалёванными повсюду белой краской словами "дыра" и "кричат" (повторяется шесть раз), "я не помню" (два раза, третья надпись оборвана на середине), "внутри" (один раз, крупная надпись почти посередине холста). Холст надлежало сжечь – я заменил его дешёвым портретом куртизанки, купленным у первого подходящего мне уличного торговца. Детали портрета если не делали его ересью, то по крайней мере приближали к этой категории. Но, как бы то ни было, он сгорел не хуже конфискованного холста и оставил почти такой же пепел. Я не мог позволить себе неосторожность и не рискнул сохранить одежду культиста – только оторвал клок ткани, остальное отправил в печь. Я не умею вопрошать пепел, но Аббатство хранит множество секретов. Волкодавы чуют магию всегда и везде, где она есть, даже в горстке праха.       Согласно объяснениям Эша, близость Бездны придавала краске необычные свойства, самым очевидным из которых была яркость и чистота цвета. Согласно словам Соколова, который некогда упоминал об этом, ни одна смесь не способна достичь схожего эффекта. Эш записал всё, что сумел узнать о краске: любопытным моментом было и то, что холст был будто обуглен с одной стороны, но цвета рядом с этим краем даже не потемнели. Попытки поджечь холст привели к нормальному результату – мой друг сжёг половину картины, прежде чем совершенно убедился, что действие огня осталось прежним.       С клочком одежды культиста он был осторожнее, но в отчёте было указано совершенно противоположное: отрезанный клочок ткани, которому было положено обуглиться и сгореть за секунды, над открытым огнём сохранял прежний цвет треть минуты, после чего потемнел и, вспыхнув, сгорел.       Я редко имел возможность наблюдать, как горят улики. Печи, в которых сжигали конфискованные предметы, закрывались металлическими заслонками, чтобы не пропускать жар: сила огня была такой, что заслонки порой накалялись до рыжины. В печах Аббатства сгорало всё, что было способно гореть.       Отчёт Эша содержал любопытные вычисления, служившие мне переводом алхимии в математику: мой друг пытался выяснить, какие преобразования прошёл состав краски, прежде чем обрести необычные свойства. Я мог использовать хотя бы их – Эш Редмонт понятия не имел, что ему делать с результатами сожжения холста и одежды, и это осталось всего лишь записанным наблюдением.       Мне отчаянно не хватало данных, но я собирал всё, что мог найти. Изменение состава могло послужить мне, если бы я только нашёл, где применить его.       Сегодня мне нужно было сжечь остатки холста и сохраненный Эшем обрывок одежды. Я не мог сделать с ними ничего полезного, и они подлежали уничтожению, как любая вещь, принадлежавшая еретику.       В Академии Натурфилософии хватало печей.       Я развёл огонь в той, что находилась в подвальной алхимической лаборатории: в подвал алхимики-экспериментаторы спускались редко. Медленно исчезающий дым и запахи, что сопровождают большинство алхимических опытов, въедались в стены подвала и легко вызывали головокружение.       Сейчас на столе лежала отрезанная по локоть человеческая рука наряду с некоторыми внутренними органами. Рука была бережно вскрыта. Я покачал головой: нигде я не встречал такой близости к ереси, как в Академии. До невозможного знакомый вид; ещё немного – и я бы счёл это явным указанием на запрещённый ритуал.       Впрочем, Академию с лихвой оправдывало то, что она никогда не служила Чужому, но всегда – прогрессу. Я надеялся, это могло оправдать и меня.       В Академии было не слишком просто изучать влияние чёрной магии. Аббатство частично финансировало натурфилософов и их бесконечные исследования, и старый глава Академии подрастерял бесшабашную уверенность, свойственную молодым – он стал значительно осторожнее, учитывая то, что влияние Аббатства с каждым годом росло. Поговаривали, что скоро он уйдёт на покой, уступив место следующему.       Шёл тысяча восемьсот девятнадцатый год, наполовину уже миновав. Оракулы предрекали революционные перемены. Нам следовало быть готовыми.       В последний раз взглянув на обугленные остатки холста, я ощутил чувство, которое меня учили замечать много лет и которому учили верить сильнее, чем разуму и привычкам. Я чувствовал магию Бездны, хранимую этим предметом – она была в добрый десяток раз слабее, чем сила, которой истекали костяные руны и амулеты, но я чувствовал её.       И пока я её чувствовал – я верил, что смогу выразить её языком науки.       Когда огонь пожирал остатки чёрной спирали, плюясь едким дымом, я не отводил глаз.       Записи еретиков и созданные ими предметы, считал я, были менее безумны, чем мы привыкли верить. Аббатство тщательно записывало на аудиограммы каждый допрос, и каждая аудиограмма хранилась в наших архивах. Я был тем, кто допрашивал человека, чьё безумное творение сейчас превращалось в пепел.       Помимо основных вопросов, я спрашивал, что означают слова, которые он написал на спирали. Он сохранил способность говорить осмысленно, даже будучи подвергнутым предваряющим допрос процедурам и вопреки подозрению в безумии, но от одного этого вопроса он впал в состояние неконтролируемого ужаса. Он твердил, что постоянно слышит крики внутри, крики, что громче всего на свете, крики, что дольше всего на свете, и они никогда не прекратятся. Он сказал, что они кричат через дыру в мире, и когда он заглянул в неё, они стали кричать через него, но он не может кричать так громко и так долго, как они, и это сводит его с ума. Я спрашивал, чьи крики он слышит, и что они кричат, но он не отвечал, даже когда я пытался заставить его говорить – более жёсткими методами.       Возможно, он был бы счастлив увидеть, как сгорает нарисованная им дыра в мире. Я сожалел, что не мог помочь ему иным способом, чем стандартная процедура Аббатства, но был счастлив, что избавил его от безумия Бездны.       Я знаю, ради чего делаю свою работу.       Чтобы ни с кем, нигде, никогда больше подобное не повторилось.       Бар Гленнинга на Стэннер-стрит был дешевым, но не самым плохим пристанищем для студентов Академии. Среди натурфилософов встречались как более чем обеспеченные, вроде Эша Редмонта, так и совершенно нищие, как Розберроу в начале своего карьерного пути. Обычно аристократы не опускались до уровня подобных заведений, но сейчас был праздник, и никому не было дела, где проводить эту ночь.       На удивление, пару раз в толпе, собравшейся у барной стойки, где молодая дочка Гленнинга едва успевала разливать виски, мелькнули явно нестуденческие лица: кажется, старик Тримбл сегодня пил со студентами, а это значит, что его вечный соперник Пьеро тоже был где-то неподалёку. Оба учёных уже давно закончили обучение, но рьяно соревновались теперь за право остаться под крылом Академии, где так легко и удобно было проводить исследования, не поощряемые открыто обществом: здесь, за крепкими стенами, не требовалось искать меценатов, желающих спонсировать разработки; выискивать по подвалам места для работы – никакому аристократу не понравится стойкая вонь алхимических препаратов; делать себе имя, пробиваясь наверх сквозь преграды той же самой Академии и – теперь уже – Розберроу Индастриз. Пару лет назад юные натурфилософы, закончив Академию, зачастую пытались пробраться именно под эгиду Эсмонда Розберроу, который, видимо, помня о собственной молодости, не гнушался набирать людей из рядов недавних студентов. В последнее время мистер Розберроу стал разборчивее и принимал только лучших, что вновь вернуло проблеме актуальность.       Пока что для Джоплина и Тримбла хватало места в Академии, но каждый студент был готов поклясться, что скоро его станет маловато для них двоих.       Добравшись до свободного стакана виски, я поискал взглядом Эша – но Редмонт оставался верен себе, и при нём, как всегда, уже находилась очередная юная леди, с абсолютным восторгом внимающая каждому его слову. Эш по праву пользовался успехом у женщин – сказывалась морлийская кровь рода Редмонтов; в Дануолле было немного таких, как он, выглядящих моложе своих лет, беспечно-самоуверенных, с по-северному симметрично-прямыми чертами лица, выдающими происхождение лучше лёгкого акцента. Эш поймал мой взгляд и весело отсалютовал стаканом, я, не удержавшись от улыбки, ответил тем же.       В баре становилось всё шумнее, и я, наконец, не выдержал. Протолкался к дверям, выскользнул наружу, ощущая себя рыбой, выпутавшейся из сети. Двери за мной захлопнулись, заглушая радостные возгласы и смех.       Ночной Дануолл нависал надо мной, ещё кое-где расцвечивающий Стэннер-стрит горящими окнами. На всей улице вплоть до поворота светило только два электрических фонаря, остальные были, очевидно, разбиты, или подвела конструкция, не выдержавшая гристольского климата и погоды. Я, всё ещё держа в руках стакан с виски, неспешно направился вдоль череды домов прочь от бара – сам не зная зачем.       Смотрители не святые. У нас нет святых. У нас нет иной веры, кроме веры в истину; мы одержимы этой верой, мы её слепые фанатики. Если начнём сомневаться мы, мир рухнет в бездонную дыру и застынет в бесконечном хаосе.       Никто в Академии не знал, кто я такой. Вероятно, подозревали, скорее всего, ходили злые слухи, но никто не мог утверждать, что я смотритель. Им не нужно было этого знать. Смотритель – это сродни клейму, как городской стражник или культист; это мешало бы мне работать. Я был Реджинальдом Грэмом, студентом Академии Натурфилософии, и никто не знал, что тот же самый Реджинальд Грэм в металлически-золотой оскаленной маске выискивал слуг Чужого по дануолльским канализациям и потом допрашивал их в подвалах Аббатства. Меня и натурфилософов роднило одно свойство, что с рождения живёт в учёных и смотрителях: мы одержимы тем, что мы делаем.       Иначе бы у нас ничего не получилось.       Я прошёл до самого тупика, в который упиралась Стэннер-стрит. За тупиком, знал я, плескалось море: можно было свернуть направо в маленькую улочку без названия, найти лестницу, подняться на каменную стену и идти по ней вдоль побережья, глядя на бесконечное пространство океана за крошечной чертой суши. Океан был сродни Небесным Сферам. Или Бездне.       Я собирался поворачивать назад, когда различил – не то слухом, не то предчувствием – на миг всколыхнувшуюся тревожную тишину. Многолетняя выучка заставила меня замереть на месте, словно пса, почуявшего добычу.       Я не знал, как описать чувство, пробуждаемое близостью чего-то нечеловеческого. Это не тревожный шёпот, пробирающийся в голову, не смертоносное сияние, не несуществующее лезвие под сердцем: всего лишь тишина, слишком жуткая и осязаемая тишина.       Такой не бывает в этом мире.       Такая приходит только оттуда, откуда смотрит Чужой.       Я вернулся к тупику и внимательно, не пропуская ни фута, вгляделся в убегающую направо подворотню. Прошёлся взглядом по закрытым плотной жестью окнам и дверям подвалов, поднял глаза, отыскивая ПУСТОТУ, что шептала мне нездешней тишиной.       Окна выглядели человеческими. Жилыми.       Тогда ПУСТОТА погладила меня по спине. Я почувствовал, как неземная, манящая жуть Бездны въедается мне в хребет и ползёт в разум; я обернулся и, отсчитав две двери влево, застыл, вцепившись взглядом в металлическую преграду, запечатывающую окно.       Я не угадывал, как не угадывают волкодавы след жертвы.       Я знал.       Дверь двадцатью футами левее привела бы меня к другой нужной мне двери. Я не успел даже осознать своего решения, когда моя ладонь уже толкнула дверь вперёд, проверяя, заперто ли.       Незаперто.       Дверь распахнулась с негромким скрипом, открывая проход в дом. В таких домах обычно было много жильцов, такие дома делились по квартирам и комнатам, служа приютом тем, кто не находил иного места для сна. Оглянувшись, я поставил на землю стакан с недопитым виски.       Бездна тянула меня к себе, как тянет любого. Я знал, что опасно идти туда одному и без оружия; я знал, что это мой долг.       (Я был в отчаянии.       Я цеплялся за каждую мелочь, что могла помочь мне.       Разве это не оправдывает меня, как оправдывает все зверства Академии Натурфилософии?       Разве это не оправдывает меня, как оправдало Розберроу, убийцу китов, и оправдает позже Соколова, еретика и виновника переворота?)       В этот раз я не позволил себе сомневаться.       Я шёл в темноте, скользя рукой по стене и осторожно ступая по лестнице; смотрителей обучают быть бесшумными и аккуратными, и я помнил свои уроки. Дважды я прошёл мимо проёмов, не загороженных даже дверьми – в одном было тихо, в другом кто-то похрапывал во сне, похоже, что не один, а несколько человек. Как я думал, этот дом служил пристанищем нищим.       И еретикам.       Я спускался дальше, и неживая тишина ползла сквозь меня; я выслеживал её так же, как она выслеживала меня. Подвал оказался глубоким, но после третьего поворота я различил призрачный лиловый свет, скользящий по ступенькам лестницы.       Лиловый свет: первая причина арестовать находящихся в помещении по подозрению в поклонении Чужому.       Лиловый свет: верный признак близости отравленных Бездной фонарей и костяных амулетов.       Лиловый свет: маяк, разожжённый Чужим, что уводит с верного пути тех, кто слаб духом.       Аббатство знает множество определений для лилового света, но все они говорят об одном и том же.       Комната, к которой я спустился, была просторна, пуста и уставлена лампами, шепчущими лиловым. Стены, исписанные чёрным, словно сдвигались вместе, чтобы в дальнем конце комнаты образовать святилище.       Накрытый тряпками, словно императорскими шелками, узкий стол с ещё шестью фонарями, перед которым преклонила колени женщина – оставаясь в тени, я разглядел её спутанные тёмные волосы и простое платье. Служанка. Горничная. Днём работает, ночью совершает запрещённые обряды... что посулил ей Чужой во снах и видениях, чтобы она, лишая себя драгоценных минут сна, повторяла молитвы беззвучным шёпотом – замирая в страхе от каждого звука?..       Я вышел из чернильно-густой тени в лиловое марево за её спиной. В женщине клубилась Бездна, но я мог разглядеть её руки: на них не было знака Чужого, а значит, сильная чёрная магия неподвластна ей, как и великому множеству еретиков. Китовый бог награждал Меткой считанные единицы, и необязательно верных своих последователей.       Но я знал опасности Бездны – как и любой смотритель.       Женщина обмякла в моих руках после нескольких долгих секунд сопротивления. Я, выждав ещё пять непростительно быстрых ударов сердца, отпустил её, позволяя кровотоку восстановиться. Правильный удушающий захват может спасти жизнь не только тому, кто его применяет – что бы ни говорили о бездушных палачах Аббатства, нашей целью был арест, а не убийство.       Первым в очереди всегда идёт арест. Казнь, следующая за ним, справедлива – потому что нет оправданий мерзостям, творимым во имя Чужого, ложного бога ложных надежд.       Неощутимый шёпот фонарей полз по комнате, дурманил рассудок, лишая меня остроты восприятия, сбивая со следа, как пса – порохом. Что-то шипело, шептало, гудело совсем рядом – тем, особым звуком, который никогда не встретить, который никогда не услышать по-настоящему, только фантомный тягучий стонущий скрежет...       Звук в моей голове стал громче, когда я взглянул на расстегнутый воротник платья горничной, из-под которого предательски выбивался кожаный ремешок. Эхо, приходящее из дыры в мире, отдавалось гулом внутри меня – и с оглушительным ССННННННГ утихло, едва я сорвал с её шеи костяной амулет, спрятанный глубоко под одеждой. Скреплённые скобами три маленьких кости шершавым теплом лизнули ладонь, вздрогнули едва ощутимо, беззвучно обещая осквернённое могущество, которого никогда не испытать человеку... я едва удержался, чтобы не швырнуть амулет в стену; я чувствовал себя так, словно в мой разум слили всю дануолльскую грязь ереси поклонения Чужому. Даже просто касаясь амулета, ведущего к Бездне, я ступал на грань, где чары ложного бога могли проглотить меня, словно кит – стаю мелких рыбешек.       Но порядок должен преобладать – всегда.       Я продолжил осмотр, убрав амулет в карман – у меня не было ни малейшего желания надевать его на себя и испытывать силу притяжения Бездны. В карманах платья женщины не было ничего, кроме пары ключей – видимо, от места, где она работала, – и смятой записки. Поднеся её к стоящим на столе лампам, при дрожащем лиловом свете я прочёл неразборчивый почерк. Это был черномагический рецепт создания руны – бессмысленный и отвратительный, каковыми являются все еретические инструкции. Этот требовал череп верного защитника слепцов, память потерявшего память и сердце в огненной лазури. Я сложил записку и аккуратно положил в карман камзола: я, несомненно, приведу сюда смотрителей, чтобы должным образом подготовленный и снаряженный отряд очистил это место, но за сохранность улик сейчас отвечал я.       Расшифровать рецепт могли в Аббатстве; повторяющихся инструкций для переноса рун из Бездны в наш мир не встречалось – или я об этом не слышал. Уничтоженный рецепт означал, что один из источников безумия и смертей навсегда останется за пределами доступных человеку владений.       Если только инструкция уже не была выполнена.       Фонари и амулет оглушали меня, но я чувствовал – здесь было что-то ещё, что-то могущественное, что-то опасное и одновременно манящее. Я ещё раз осмотрел женщину, оглядел углы комнаты, стол с шестью лиловыми лампами... эхо прибоя прокатилось по моему разуму, едва я взглянул внимательнее на стол. Мгновенно догадавшись, я сорвал с него тёмные тряпки – и застыл, не в силах даже отшатнуться.       Костяная руна лежала здесь, на импровизированном постаменте святилища; круглая пластина из пожелтевшей китовой кости в обрамлении металла, воплощение Бездны, игла, прокалывающая ткань мироздания. Тонко вычерченный на её поверхности рисунок был схож с компасом – круг с линиями, сходящимися в центре; мне казалось, он источает невидимые искры, витающие над руной. Я не мог отвести взгляда от неё, и с каждым мгновением вкрадчивый прибой всё ярче и чётче звучал в моей голове, зовущий меня простуженным шипением моря так же, как тысячелетиями звал старых моряков, пока я не стал ощущать только сотрясающее эхо грохота, отдающееся внутри.       Искушение, что предлагают еретические творения, слишком велико; только тот, кто твёрд и уверен, может преодолеть его и отказаться от гибельного могущества Бездны. Я не подошёл бы и близко к подобной вещи, но мой долг требовал конфисковать её и уничтожить.       Я протянул руку и коснулся сердца поющего в моей голове океана, и океан рухнул на меня соткавшейся вокруг чернотой.       - Какая долгожданная встреча, Реджинальд, - его голос всегда пуст и наполнен лишь эхом чужих, давно замолкших голосов. – Истинный слуга порядка.       - У тебя нет власти надо мной.       Он качает головой без малейшего промедления или сожаления.       - Твой путь пролегает по Бездне, смотритель-учёный. Ты идёшь по канату, натянутому над бесконечностью, глядя только вперёд, потому что по сторонам от тебя – весь мир, и тебе страшно смотреть на него.       Он наклоняется вперёд, ближе – бездонная чернота пустоты.       - Забавно, что только ты, которому бессчётно является Бездна во снах, по-настоящему веришь в порядок. Любопытно, станешь ли ты сражаться за него, когда увидишь, какова ценность уставов и проповедей для тех, кто пишет их в секретных офисах Аббатства, для тех, кто читает их на площади Холджера перед прихожанами? Я смотрю внутрь каждой души, Реджинальд Грэм, и в каждой из них я вижу скверну и черноту. Скользкую грязь лицемерия, способную заполнить Бездну наполовину. Разве ты не хочешь увидеть истину, Реджинальд?       - Ты способен только на ложь, порождение Бездны. Убирайся прочь; ты не властен ни надо мной, ни над моим миром.       Он тихо смеётся, прежде чем выпрямиться.       - Ты ищешь способ оградить людей от Бездны, но Бездна живёт в них самих. Семью путями я прихожу в людские сердца – ты должен вырвать сердце каждому, чтобы спасти их, Реджинальд. Осмелишься ли ты?