Отрицание

      Через два дня я стоял в мастерской Аббатства на заднем дворе площади Холджера, перед тисками с зажатой в них руной. Смотритель, которому поручили расследовать дело Хелен, подрабатывающей уборкой домов, листал папку, лежащую перед ним. Я не мог узнать его в маске и униформе, но подозревал, что это Блум.       - Рецепт расшифровали? – спросил я, стараясь не глядеть на грохочущую морским прибоем костяную пластину. Он кивнул.       - Череп верного защитника слепцов, память потерявшего память и сердце в огненной лазури, - зачитал он. – Один из ключей Хелен открыл дверь в запертую комнату в подвале. Там нашли полусъеденный труп пса. Волкодава.       - Как ей удалось убить волкодава? – мне удалось оставить голос ровным.       - Скорее всего, она как-то заманила его в подвал и заперла, судя по царапинам с внутренней стороны. Пёс издох от голода, после чего она вырезала ему сердце. Об остальном позаботились крысы.       Я начинал понимать.       - У скелета не хватало черепа, когда вы нашли его, - утвердительно произнёс я. – "Череп верного защитника слепцов".       Следователь кивнул.       - В рецепте не указано, чьё сердце следует взять. Подошло собачье.       - Я подумал о китовом, - признался я. Китовое сердце, весящее до полутора тысяч фунтов, было бы нелёгкой добычей для еретика. – А "память потерявшего память" и "огненная лазурь"?       - Череп не сгорел, - сказал смотритель. И тогда я понял.       Она собрала ингредиенты вместе и полила их ворванью. Ей осталось только бросить горящую спичку, чтобы лазурь стала огненной, и Бездна сочла инструкцию выполненной верно...       - Аудиограмма допроса отправлена в Архив, - сообщил смотритель, решив не вдаваться в подробности. – Амулет уничтожен, руна на очереди. Завтра еретичку казнят на площади Холджера. Если у тебя останутся к ней какие-либо вопросы, ты вправе задать их ей.       - Благодарю. Да не коснётся тебя взор Чужого, брат, - попрощался я строкой из священных текстов и направился к выходу из мастерской, слыша за спиной столь же официальное прощание.       Я знал, что не могу сейчас слушать аудиограмму допроса или расспрашивать горничную Хелен о том, что такое память потерявшего память. Я не смог бы удержать гнев, и пусть нет такого Запрета, что не позволил бы мне по праву и справедливости наказать еретика, я не хотел становиться таким, как они.       Не хотел становиться тем, кто убивает ради того, чтобы убить. Или для того, чтобы получить выгоду. Или – чтобы получить удовольствие.       Это путь к Чужому, потому что он пролегает через бездну хаоса. Я должен следовать порядку.       - Чейзер, Чейзер, - позвал я, щурясь от непривычной темноты псарни, и мне в протянутую руку тут же ткнулся длинный нос волкодава. Чейзер был моим псом. Моим напарником. Многие считают их такими же орудиями Аббатства, как рабочие инструменты или клинки смотрителей, но никто из самих смотрителей никогда не скажет такого. Псами никогда не овладеет Чужой, как может овладеть человеком.       Мы знаем, что волкодавы отдадут жизнь за своих напарников. Мы знаем, что волкодавы – это острый нюх, быстрые лапы и крепкие зубы, и никто лучше них не сможет остановить культистов. Мы знаем, что волкодавы – самые верные защитники, какие только могут достаться нам, и лучшие друзья, которых только мы можем найти.       - Хороший Чейзер, хороший, - повторил я, когда волкодав отчаялся просунуть морду сквозь прутья решётки и требовательно сел на задние лапы, ожидая, пока я открою клетку. К сожалению, сегодня я не мог тратить время на прогулку с волкодавом, мне всё ещё было нужно в Архив, и, скорее всего, понадобится задать вопросы арестованной, но я мог навестить своего пса и принести ему лакомство. Я делал это почти каждый раз, возвращаясь в Аббатство. Два с половиной года назад я покинул площадь Холджера, отправившись учиться в Академию Натурфилософии, но Чейзер до этого знал меня уже пять лет. Волкодава сложно переучить работать с другим смотрителем, да и, к тому же, я продолжал нести службу – разве что куда реже участвовал в рейдах и облавах, только если они предполагали контакт с Бездной или предметами Бездны. Даже мой долг смотрителя теперь служил только моей работе. Но волкодавы, искусственно выведенные для Аббатства Обывателей, живут долго – три десятка лет, самый старый, кажется, прожил до тридцати четырёх. Чейзер был совсем молодым псом, и, вероятно, я уйду из этого мира раньше него, если буду очень неудачлив.       Лакомство, брошенное в клетку, Чейзер заглотил, молниеносно дёрнув раскрытой пастью. Кажется, он и не заметил мелкого кусочка сахара, но довольно зачавкал, облизываясь. Я усмехнулся. Псы в Аббатстве были частью веры – собственно, волкодавы служили смотрителям примером непоколебимой и неподкупной веры, а также отсутствия сомнений и кары, настигающей нечестивцев. Чейзер, будучи примером всего этого, снова потянулся ко мне длинной мордой, обнаружил, что больше я не прячу ничего вкусного, и разочарованно растянулся на полу клетки. Я дотянулся до него через прутья, чтобы погладить на прощание, и вышел из псарни.       Если бы ты знал, Чейзер, какие сны я вижу по ночам.       Уже за одни эти сны меня должны четвертовать на площади Холджера следом за еретичкой Хелен, вырезавшей сердце мёртвому волкодаву и пустившей его череп на рунный ритуал...       Как и следовало ожидать, аудиограмма не говорила ничего полезного для меня: Хелен призналась во всём, в чём её обвиняли, но не смогла указать ни одного соучастника помимо тех, кто находился в доме – нищих, не нашедших лучшего места для сна. Я знал, что их не казнят, но наказание будет суровым – и, вероятнее всего, некоторые из них не доживут до того дня, когда их отпустят. Я слушал резкий голос дознавателя и неразборчивые всхлипы горничной и заранее ощущал, что здесь пусто.       Я не должен был упускать ни единой зацепки.       Смотритель, охраняющий тюрьму, отпер мне дверь, но не пошёл следом. Я щёлкнул переключателем на стене, зажигая электрические лампы, освещающие коридор и тесные камеры. К моему удивлению, не все клетки пустовали – кто-то почти с надеждой уставился на меня из темноты, ожидая если не освобождения, то хотя бы милосердной смерти.       Они всегда молят о милосердии.       Я ещё не встречал никого, с кем Чужой остался бы до самого конца, но это не останавливает их от ереси.       В камере под номером А-12 находилась та самая женщина, которую я нашёл в подвале перед святилищем Чужого. Её всё ещё не оставил голос, и она тихо-тихо всхлипывала от боли – с еретиками на допросах не церемонятся, равно с женщинами и мужчинами. При свете электрических ламп я видел следы от ожогов и кровь, натекшую с неглубоких ран. Несмотря на то, что казнь была назначена в предельно короткий срок, тот, кто её допрашивал, позаботился о том, чтобы она не умерла за три дня от нелепой случайности.       - Я сказ-зала всё, что з-знала, - запинаясь, проговорила она. – Я, п-правда, сказала всё, что з-знала, г-господин...       Я покачал головой.       - Я пришёл задавать вопросы не о твоих соучастниках. Я знаю, что у тебя их не было. Людей, которых арестовали вместе с тобой, арестовали за то, что они молчали о тебе и твоих обрядах. Их отпустят после должного наказания.       Я различил сдавленный горький смешок, но она слишком боялась, чтобы позволить себе сказать то, что думала: что после должных наказаний не каждый выживает.       Для этого они и созданы.       - Ворвань сожгла всё, кроме черепа, - обернувшись, я поискал взглядом стул, на который мог бы сесть. Разговор предстоял долгий. Стул стоял в дальнем конце коридора, предназначенный для охранника – но охранник нескольким бродяжкам, запертым в крошечных клетках, не требовался, и я мог спокойно им воспользоваться. Сев перед решетчатой дверью камеры, я продолжил: - Сердце волкодава и карточку с портретом твоего отца, сошедшего с ума за три года до смерти.       Это я узнал из аудиограммы допроса. "Память потерявшего память" оказалась дешёвой карточкой из плотной бумаги с нарисованным тушью портретом отца Хелен. Отец, служивший некогда моряком, после достижений Розберроу перешёл работать на китобойню, а затем, ближе к старости, сошёл с ума и перестал узнавать даже собственную дочь. Он умер, внезапно набросившись на другого работника китобойни – тот, по счастливому стечению обстоятельств, сумел защититься тяжелой пилой мясника.       - Как ты поняла, что это должен быть портрет? – спросил я, внимательно глядя на неё. – Портрет твоего отца, а не аудиограмма диагноза пациента из приюта Хорнкрофт?       Я в первую очередь подумал о приюте Хорнкрофт. Это был дануолльский госпиталь для душевнобольных, и искать "потерявшего память" я бы стал именно там. Впрочем, у меня нет сошедшего с ума старика-отца...       Хелен на минуту даже забыла о боли, продолжающей терзать её тело.       - Вы не тот человек, кто д-допрашивал меня, - осторожно сказала она немного смелее. Я покачал головой.       - Нет.       - Я... я ч-чувствую в т-тебе... – она запнулась, не решаясь произнести ещё одно слово ереси, но я молча ждал, и она закончила: - Бездну.       - Я смотритель, - сказал я абсолютно ровным голосом, - я преследую слуг Чужого и допрашиваю их, а после подвергаю справедливой казни. Я уничтожаю всё, что связано с Бездной. Клевета, подобная этой, могла бы привести на плаху и невиновного.       Она дёрнула головой и тут же сдавленно выдохнула от боли, причинённой неосторожным движением.       - Н-но я вижу...       Я не был слугой Чужого никогда, и никогда не был отмечен им, но я не мог обвинить её во лжи. Я знал, что она видела. Что она чувствовала.       Она чувствовала то же самое, что чувствую я, когда прохожу мимо вещей или людей, связанных с силой Бездны: ПУСТОТУ. Я ищу их по этой ПУСТОТЕ, и она точно так же выискала меня.       Ни у одного смотрителя больше нет такого чутья, как у меня. У них есть догадки, свидетели, улики и волкодавы, но они способны почувствовать Бездну, только оказавшись в трёх футах от руны.       - Как ты поняла, что это должен быть портрет? Отвечай, - повторил я.       - Е-единственное, что осталось от моего отца, - послушно и испуганно пробормотала Хелен, - маленький портрет... что ещё я могла отд-дать?       - Тебе была дорога эта вещь.       Конечно, она была ей дорога, если эта женщина хоть немного любила своего отца. Хелен часто и мелко закивала. Мне показалось, что её бьёт озноб начинающейся лихорадки: даже пальцы её рук, безвольно опущенных на грязный пол камеры, едва-едва дрожали.       Завтра это уже не будет иметь значения.       - Что ты обрела взамен? – зачем-то спросил я. Она сожгла единственную память о своём погибшем отце – погибшем отвратительной смертью, от лезвия пилы мясника, и молилась на коленях перед руной, полученной в награду за сотворённые ей мерзости.       Она смотрела на меня долго-долго, я успел повторить вопрос, но она всё ещё не отвечала. Я уже был готов спросить её о другом, когда она слабо подалась вперёд.       - Т-ты поймёшь. Когда они запоют. Они будут петь только тебе, тебе одному, и тебе придётся забрать голос каждого, чтобы заставить их замолчать. Но ты всё равно будешь слышать их. Всегда, - убежденно прошептала она, и даже речь её сгладилась на несколько секунд, вновь сделавшись ровной и уверенной, какой, должно быть, была когда-то. – Бездна в тебе, и ты не спрячешь её за маской.       - Бездна в каждом из нас.       Это было то, что нашёптывал мне Чужой во снах и видениях; то, что должно было заставить меня сдаться.       - Вопрос только в том, достаточно ли мы сильны, чтобы отвергнуть её... – я поднялся и подошёл ближе к решётке, бросив тень на внутренние стены камеры. – Когда-то я поклялся сделать всё, чтобы дать людям необходимую для этого силу, и я верен этой клятве. Я никогда не впаду в ересь и не прикоснусь к магическим предметам с иной целью, кроме как уничтожить их. Потому что порядок превыше всего.       Кошмары преследовали меня в Аббатстве и Академии – для них не было преград, и я не помнил, когда в последний раз спал спокойно, без видений, приносимых Чужим. Единственное, чего я не боялся в Академии – случайно выдать себя, проснувшись от собственного крика.       - Наступит день, и люди забудут, как ты выглядишь, и как называли тебя прежде, - сказал я бездонной черноте, пусто глядящей на меня отовсюду. – Наступит день, когда они забудут, как боялись колдовства и облав смотрителей.       - У меня много имён, Реджинальд, и многие из них так же стары, как песок на берегах Гристоля. Сотни этих имён были забыты, и каждый раз люди придумывали мне новое.       - Я найду способ запереть тебя здесь. Закрыть Бездну от реального мира. Больше никто и никогда не будет безумен, и твои кровавые ритуалы исчезнут вслед за тобой.       - Пёс скулил четыре дня. Потом к нему, ещё живому, пришли крысы. Она прогнала их огнём, чтобы успеть вырезать его сердце, - безразличный голос казался далёким шёпотом океана, почти мягким, почти успокаивающим. – Ты говоришь, что еретики потеряли человечность, но та их часть, что стремится к Бездне – истинно человеческая. Разве ты можешь запретить себе видеть сны, Реджинальд? Разве ты можешь остановить волнение океана?       Эксперименты, проводимые мной и Эшем, давали нужную информацию – но слишком далёкую от необходимого мне итога. Я осознавал, что я на верном пути, но топчусь на месте непозволительно далеко от его конца, и не знал, как двигаться быстрее.       - Клянусь тебе, Реджи, я бы рад помочь тебе, но не знаю, как, - Эш беспомощно пожимал плечами. – Попробуй поговорить с Соколовым или Пьеро... Соколов помешан на Чужом, а Пьеро, ну, Пьеро... ты знаешь, какой Пьеро.       Я знал и именно поэтому держался от них обоих подальше.       Антон Соколов, молодой и уже добившийся признания дануолльской аристократии, был выдающимся и многообещающим учёным уже хотя бы благодаря его северным манерам. Как истинный уроженец Тивии, Соколов отлично умел похвалить себя в нужный момент и продемонстрировать свои таланты – также в нужный момент, ничуть не смущаясь того, что это могло казаться вызывающим. Тем не менее, пока что его заслуги ограничивались несколькими работами по космологии и множеством картин, пользовавшихся огромной популярностью у знати.       Пьеро Джоплин был в одно и то же время высокомерен и неуклюж во всём, что не касалось науки. Именно поэтому у Пьеро было достаточно недругов и ни одного покровителя, в отличие от Соколова. Но я не мог отрицать того, что идеи Пьеро можно было назвать в какой-то степени гениальными: пусть им не всегда находилось применение, или они были технически невыполнимы, я восхищался стройностью его замыслов, порой выходивших за границы нормального. Многие называли его нелепые творения безумными. Я, кажется, понимал, почему.       Каждый хороший натурфилософ хранил в себе частичку Бездны.       Я не думал, что Пьеро удостоит меня хотя бы вниманием, а Соколову, пробиравшемуся к верхам Академии, мне нечего было пообещать в обмен на его помощь. Он собирал всё, что было связано с Чужим, и ходили почти подтверждённые слухи о том, что его путешествие в Пандуссию было именно поисками древних святилищ и ритуалов Чужого, но я не желал иметь ничего общего с изысканиями Соколова. Мы бы просто не смогли друг друга понять.       Когда знакомое чувство царапнуло меня по позвоночнику, я обернулся почти мгновенно, до боли в костяшках пальцев сжав твёрдую папку с бумагами. И сразу же наткнулся на встречный взгляд – пристальный и оценивающий.       Этот человек явно не был натурфилософом. Скорее, я бы сказал, наёмником. Даже не солдатом и не охранником. И при взгляде на него у меня внутри просыпалось смутное чувство неправильности, хотя по его виду я не мог сказать почти ничего.       - Приветствую, - поздоровался я автоматически, ощутив, как затягивается тишина, и так же автоматически опустил глаза на его руки, пытаясь разглядеть тыльные стороны ладоней.       Я готов поклясться, он усмехнулся, заметив это.       - Доброго дня.       - Я не видел вас в Академии раньше, - осторожно произнёс я. Что-то внутри отзывалось нехорошим эхом, но я не мог понять, что. Цифры статистики путались у меня в голове.       Мужчина – темноволосый, крепко сложенный, моложе Эша, пожалуй – только усмехнулся коротко.       - Раньше меня здесь не было.       Если бы сейчас я выполнял обязанности не учёного, а смотрителя, я бы не раздумывая занёс его в категорию "подозрительных". Я неимоверным усилием заставил себя позабыть о десятках арестов, в которых мне доводилось принимать участие. Я нахожусь в Академии Натурфилософии. Я – студент-математик, которому нужно продолжать работу. Здесь мне нет дела до того, кто приходит изучать науки природы и духа – сочувствующий культистам или ревностный служитель закона.       В Академии не проводят запрещённых обрядов. Мне приходилось повторять себе это всё чаще.       Мне говорили, это происходит со старшими смотрителями: они начинают подозревать каждого, и для них не проходит ни одной секунды без мысли о том, кто из находящихся рядом может оказаться прислужником Чужого. Я сбивчиво извинился перед встреченным студентом и поспешил в библиотеку Академии.       Мне надо было работать.       - День за днём в непрерывном поиске решения. Седьмой Запрет, Реджинальд.       Он стоит рядом со мной на плывущем в ледяной синеве каменном обломке, и перед ним расстилаются десятки, сотни, тысячи картин моей жизни: в переносном смысле... и буквальном. Повсюду в пустоте разбросаны осколки зданий и комнат с замершими внутри фигурами. Я вижу сам себя, несколько лет назад, едва-едва начавшего перевод увиденных явлений на язык чистой математики, и вижу себя, склонившегося над лабораторным столом Эша, где тот препарирует мёртвую крысу. Это были попытки выяснить, почему амулеты делают из человеческих или крысиных костей, реже – из китовьих, но почти никогда не встречались, например, кошачьи или собачьи.       - Ты коверкаешь смысл Запретов. Я не нарушил ни одного. Я верен своей присяге.       - Ты смотришь слишком поверхностно. Да, ты не нарушил ни одного – но разве не ты крал вещественные доказательства из Архива Аббатства, чтобы твой друг мог провести над ними эксперименты? Третий Запрет.       Реджинальд перед нами – всего лишь безликий смотритель в злобной золотой маске, испуганно обернувшийся на далёкий отзвук шагов в Архиве и замерший безвольной статуей в Бездне.       - Я никогда не крал ради наживы. Совершенные мной нарушения служат великой цели, которая, будучи достигнутой, укрепит порядок и не позволит хаосу проникать в мир людей.       - Ты говоришь складные и удобные истины, заученные тобой в Аббатстве, но стоит сложить их вместе – и ты увидишь себя, Реджинальд.       Молодой студент, неправильный студент едва-едва заметно улыбается, когда взгляд Реджинальда перед ним устремляется на его руки – пока ещё не осквернённые Меткой.       - Твой взгляд неспособен мгновенно различить истинное и ложное, Реджинальд. Ты почувствовал в нём изъян, но тебе было так удобно отвернуться и забыть о том, что перед тобой стоит человек, портреты которого пятнадцать лет спустя будут висеть на каждой стене. Он уведёт в Бездну многих, и многих уведёт ещё дальше, и ты не сможешь остановить его, потому что однажды ты отвернулся от несущего в себе Бездну. Первый Запрет.       Десятки, сотни слепленных из моей памяти фигур и картин распадаются на тысячи тысячи крошечных капель и растворяются в пустоте.       - Так происходит со всеми, Реджинальд. Пустота заберёт всё, - отвечает моим мыслям Чужой, и голос его схож с шептанием амулетов или голосами левиафанов. – Бездна в твоём сердце, потому что ты позволил ей прорасти там: и Запреты, что ты обошёл, подобны всего лишь камням, что стачивает вода прибоя. Что ты собираешься делать с этим?       В то утро, проснувшись, я впервые ощутил сомнения.       Десятки просчитанных закономерностей, разрушенных в одно мгновение случайной находкой. Десятки десятков теорий, не включающих в себя один-единственный момент. Сотни найденных решений, не отвечающих одному незначительному условию.       Я вынужден отбрасывать каждое.       Месяц за месяцем, год за годом в моей комнате растут горы так нигде и не нашедших применения листов с расчётами и формулами; кажется, мы с Эшем открыли пару новых законов – отчасти поэтому Академия позволяет нам заниматься тем, чем нам вздумается. Я не нахожу ничего любопытного в законах, описывающих дополнительные выбросы энергии, производимые сгораемым еретическим предметом: они горят в печах Аббатства триста лет, и ни одному уничтоженному вещдоку ещё не удалось сравниться с ворванью. Это лишь следствие, но я не вижу за ним причины; но именно она нужна мне, чтобы закончить работу.       Я продолжал проводить эксперименты, но всё чаще ко мне приходила мысль, что я ничего не добьюсь, глядя издалека на искажения мира.       Шёл тысяча восемьсот двадцать третий год, и я нарушил три Запрета – те три Запрета, что нашёптывал мне голос всезнающей пустоты.       В Академии многое изменилось.       После начала своего сотрудничества с Розберроу в двадцатом Антон Соколов за два года добрался до поста главы Академии Натурфилософии, но даже я мог видеть, что это только начало его карьеры. Антон Соколов намеревался стать величайшим учёным Империи во все времена и превзойти самого Эсмонда Розберроу; мистер Розберроу, говорят, всегда поощрял амбиции. Амбиции создавали прогресс.       К тысяча восемьсот двадцатому году Розберроу Индастриз были ведущей компанией во всей Островной Империи. Монополию Розберроу никто не смел даже пытаться оспорить.       Кроме человека, который пришёл к нему и сказал: я могу сделать лучше.       Когда Соколов, получив поддержку бывшего натурфилософа, остался в Академии и сумел подняться на пост её главы, вся Островная Империя загудела о его успехе подобно старому репродуктору. Каждый знал, что этого будет мало заносчивому тивийскому учёному. Аристократы покровительственно улыбались – но каждый догадывался, что скоро эти улыбки всё чаще будут появляться на лице Соколова, а тем, кто прежде удостаивал его честью писать портреты, достанется лишь возможность выпрашивать у него подачки.       Слишком быстро поднимался Антон Соколов, слишком быстро.       Конфликты в Академии Натурфилософии вспыхивали всё чаще: выпускники "старой школы" негодовали по поводу официального сотрудничества Академии с Розберроу Индастриз, настаивая на честном продолжении невыгодного соперничества. Соперничество, разумеется, оставалось: если повзрослевший и успокоившийся Эсмонд не стремился свергнуть идолов Империи с пьедесталов славы, то те, кого он так долго собирал по барам и подвальным лабораториям, нищие учёные и вылетевшие из Академии студенты, были полны сил и желания доказать своё мастерство и превосходство. Аналогичный ответ они получали и от учёных Академии, хотя и внутри самой Академии росло напряжение. Многие были недовольны Соколовым и его политикой. Многие покидали Академию, многих заставляли её покинуть. Старина Тримбл даже решился на дуэль с Джоплином: дуэль вышла смехотворной, но в результате старику всё-таки пришлось убраться из Академии, оставляя место Пьеро. Впрочем, я сомневался, что Пьеро надолго останется здесь: слишком надменно он держался по отношению к Соколову, позволял себе открыто обвинять его в краже идей и разработок, а глава Академии такого не любил.       Это была обычная борьба учёных за славу, почёт и возможности. Много лет проведя в Академии, я видел достаточно подобных примеров – громче и тише, ярче и незаметнее, но все они были схожи. Эш сцепился с кем-то из местных, но Академия не могла позволить себе потерять перспективного учёного из богатой и знатной семьи, и поэтому его сопернику пришлось отступиться. Я держался в стороне, насколько мог держаться в стороне: я не мог позволить никому вмешиваться в мою работу или мою жизнь, о которой я был не совсем честен даже со своим другом.       Я реже появлялся в Академии, предпочитая заниматься бумажной работой в Аббатстве. Там мне было спокойнее. Я был уверен, что вскипевшая после резкого взлёта Соколова внутренняя жизнь Академии постепенно утихнет, и тогда я вновь смогу безопасно продолжать здесь исследования, но пока что я появлялся здесь только тогда, когда мне требовалось провести определённый физический опыт – условия в Аббатстве не позволяли мне заниматься этим там. К тому же, изучение эманаций Бездны посредством экспериментов над осквернёнными предметами могло закончиться для меня плачевно. Я старался не привлекать внимания к своей работе, несмотря на то, что Верховный Смотритель Кэмпбелл согласился подписать разрешение на опасные и неэтические эксперименты. Я знал, что эта подпись может отвести от меня чересчур любопытные взгляды, но если я буду неосторожен, то она же станет моим приговором: фактически, протягивая ему разрешение, я сознавался в проведении подобных экспериментов. Стоит обстоятельствам измениться, и я могу мгновенно оказаться в кандалах на площади Холджера. Или, если обстоятельства изменятся слишком резко, то и в пыточной Аббатства перед клеймом еретика.       Я не мог позволить себе рисковать, но у меня не было времени на осторожность.       Четверть года назад, в конце месяца песен, Эш отказался помогать мне.       Я не мог обвинять его: он вёл значительно больше проектов, чем четыре года назад, а мои эксперименты занимали немалую часть его времени. Он не позволил себе оскорбить меня, хотя я был уверен в том, что он считал мои поиски пустой тратой сил: с того момента, как прогресс исследований остановился, я не продвинулся вперёд ни на шаг. Все мои догадки оставались лишь догадками, а новую информацию мне было неоткуда получить.       Тем не менее, Эш достаточно ценил нашу дружбу и достаточно уважал меня, чтобы сказать мне то, чего он бы не осмелился сказать никому другому.       Я достаточно погряз в ереси, чтобы не арестовать его на месте и почти не сожалеть об этом. Я кивнул ему тогда и сказал, что не могу этого допустить, даже если от этого зависит результат моих исследований. Эш ответил, что ему жаль, но в таком случае он вынужден отказать мне в совместной работе.       Я стоял перед гигантской гранитной доской с выбитыми на ней Семью Запретами и почти беззвучно повторял священные тексты. Цоканье когтей Чейзера растворилось на границе моего слуха, а часовые Аббатства были почти бесшумны и никогда бы не позволили себе отвлечь меня без веской на то причины. Я был один – как всегда, один, перед своей совестью, и клятвой, и долгом.       Исследования, которым я посвятил много лет, были для меня важнее многого в моей жизни, но я никогда не забывал об истинном их назначении. О цели, к которой я шёл.       Моя работа имела значение лишь то, что являлась путём к достижению этой цели, и ничего больше. Я не был подобен Соколову в его стремлении добиться большего и оказаться выше. Я хотел выполнить то, что считалось невозможным и невообразимым – но не потому, что это считалось невозможным. Потому, что это был мой долг.       Я верил в Семь Запретов искренне и чисто, так, как, должно быть, верят в Чужого его последователи, но Чужой был источником абсолютного хаоса, в то время как каждому из Запретов находилось истинное значение. Значение, лежащее глубже.       И цель Семи Запретов – возвышение человеческого разума. Возвышение чистой силы мысли над животным началом, преследующим людской род со времени его появления. Запреты обучали концентрации, терпению и целеустремлённости, и на самом деле никогда не запрещали чего-либо абсолютно. Возможно, Бенджамин Холджер упустил из виду амбиции – то, благодаря чему возвысился Розберроу, подаривший Империи колоссальный источник энергии, но я думал, что понимаю его. Холджер был основателем Аббатства. Он верил в долг, а не в амбиции. Семь Запретов, написанные Клеверингом, впрочем, не упоминают их ни разу.       Холджер верил в человека, человечность и человечество.       Он верил, что сила человеческого разума способна превзойти зверства примитивных древних обрядов, что человек способен создать свой мир без помощи Бездны, что достаётся ему ценой омерзительных кровавых ритуалов, что однажды наука достигнет вершин, которые никогда не покорит магия.       С тех пор мы ведём охоту.       Нет, не так.       С тех пор мы уничтожаем ересь, с тех пор мы превозносим прогресс, с тех пор мы преклоняем колени перед такими, как Эсмонд Розберроу, с тех пор мы тренируем себя верить в Запреты, что направят нас на нужный путь – к нашей единственно истинной цели.       Мы доносим, пытаем и убиваем ради того, чтобы она оставалась достижима для нас – Бенджамин Холджер знал это, начиная осаду Белого Утёса. Наши деяния противоречат нашей конечной цели, чтобы мы могли достичь её.       Я стоял в одиночестве напротив выбитых на граните Семи Запретов, и тихий голос Эша Редмонта заклинившей аудиограммой повторял в моей голове: ты должен исследовать то, что приходит непосредственно из Бездны.       Ты должен исследовать самую её суть.       Прибой рун вторил его голосу; я смотрел на впечатанные в камень слова и впервые в жизни по-настоящему испытывал прочность своей присяги.