Отрицание

      - Вот, господин смотритель, - работник китобойни, жилистый старик в грязном рабочем костюме, подвёл меня к столу, на котором были свалены находки: заржавевший моток проволоки, палубный скребок, измочаленные остатки одежды и прочее, что можно отыскать в желудках морских тварей. – У ребят от неё мороз по коже. Посмотришь – и кажется, будто шепчет что-то, поди разбери...       - Это черномагическая руна, - подтвердил я. Мне достаточно было одного взгляда на старую костяную пластину, чтобы окончательно убедиться в том, что моё чутьё не подвело меня. Я вытащил из кармана униформы маленький кошель и отдал старику – Аббатство платило за сдачу таких находок, и платило щедро. Если и находились среди смотрителей те, кто предпочитал оставлять деньги себе, я о них не знал.       (Знал, Реджинальд, конечно же, знал).       (Бездна шепчет тебе грехи каждого, Реджинальд).       (Ты знаешь истину).       (Ты ведь этого хотел?)       - Благодарю вас, - сказал я человеку, который несколько дней назад, вылакав для храбрости бутыль дрянного пойла, пристрелил из краденого револьвера своего напарника по работе, такого же старого работягу, как и он сам. С китобойни увольняли стариков, нанимали здоровых и крепких, кто помоложе и посильнее: он всего лишь не хотел потерять работу, лишиться последних грошей, ведь резать китовьи туши – единственное, что он помнит, как делать...       При одной мысли о том, что моя сабля смотрителя может быть замарана его кровью, я чувствовал омерзение.       Старик бережно сжал в сухой ладони кошель и принялся неумело раскланиваться, благодарить в ответ, искренне – я знал, о, я видел, он был искренен со мной, он искренне радовался и искренне ненавидел, искренне стрелял в спину и искренне любил сына и дочь.       - Я должен осмотреть тушу, в которой была найдена руна, - произнёс я, и золото маски скрыло меня самым надежным моим щитом, исковеркав мой голос и спрятав моё лицо. Спрятав мои сомнения и ересь, что прижилась во мне.       - Пожалуйста, господин смотритель, пожалуйста, никто вам не помешает, ночью здесь нет никого, кроме сторожа снаружи, он вас и выпустит, как закончите...       Я слышал бормотание старика, даже когда он уходил прочь, и, кажется, даже тогда, когда за ним с тяжелым лязгом закрылась дверь. Я не знал, сколько времени стоял неподвижно перед столом с руной, почти с облегчением ощущая, как качается молот фантомного прибоя в моем разуме.       С каждым разом заставить себя следовать долгу было всё сложнее.       Я исковеркал понятие долга, изломал его, вытащил из установленных рамок, сделал универсальным, и вот его универсальность стала подобна тонкому стеклу: по нему уже прошли трещины моих сомнений. Едва-едва оно могло защитить меня.       Я испытывал вину и удушающую пустоту облегчения, спасаясь в ставших почти бессмысленными обрядах: меня успокаивал отточенный клинок меча смотрителя, успокаивала тяжесть маски на лице, гладкая ткань униформы, словно они подтверждали, что я по-прежнему смотритель и по-прежнему следую долгу.       Я не сбился с пути.       Я не сбился с пути.       Я положил руну, отчищенную от слизи и потрохов, в карман, не вздрогнув от неистового ХСССАННННГ, с которым её сила толкнулась мне в руку, пронеслась по разуму океанской волной – и затихла послушно, когда моя воля не поддалась её искушениям. Можно подчинить себе Бездну. Можно преобразовать хаос в гармонию. Я найду, как сделать это.       Мы старались не нарушать дневную работу, если в том не было необходимости. Мне не было сложно прийти на китобойню и забрать руну после окончания рабочего дня; здесь не было еретиков, а карать китов, глотающих запрещенные предметы, не входило в обязанности служителей Аббатства. К тому же, галлюцинации, вызываемые Бездной, заставляли меня всё больше избегать человеческого общества.       На китобойне было тихо. Механизмы, о которых я имел весьма небольшое представление, замерли в ожидании нового рабочего дня, гигантские колёса остановились, тугие тросы ослабили натяжение. Разделанные остатки китовьей туши лежали на специальной подставке – с неё кровь и прочие отходы стекали вниз и дальше по трубам куда-то в глубинные недра китобойни. Какой-то не слишком аккуратный мясник бросил инструмент прямо рядом с оголенными ребрами кита; я перешагнул через старую изношенную пилу и уставился в выскобленное нутро туши, на окровавленные остатки не спиленной еще с кости плоти, пытаясь различить дыхание ПУСТОТЫ.       Если тело кита сохранило эманации Бездны, остатки туши придётся сжечь.       Но моё чутьё молчало, и молчала Бездна внутри меня. Киты всегда являлись аномалиями, на них сила Чужого действует совсем не так, как на прочих тварей, и неизвестно, действует ли вообще...       Как бы то ни было, я выполнил свою работу, и оставаться в смрадных помещениях китобойни дольше необходимого я не собирался. Запах китовьих потрохов нескоро выветрится из моей униформы, даже если служанки Аббатства выстирают её трижды.       Мои пальцы почти сомкнулись на дверной ручке, когда руна вздрогнула, задышала силой, и мелкая-мелкая дрожь ответной волной пронеслась по моему телу, оставляя в разуме только глубокую сияющую лазурь. Я позволил своей ладони соскользнуть с дверной ручки, практически не слыша тихий, но всё же различимый скрип кожи перчатки о металл.       Бездна дышала и звала совсем рядом.       Я развернулся и пошёл туда, где звенел вечный океан, и не слышал ничего, кроме его зова, и не замечал ни дверей, ни коридоров, пока не остановился у самого источника протяжной песни, тянущей меня на самое дно бесконечной синей пропасти.       - Ночью слышно, как они поют, - сказала мне Хелен, неловко и смущенно улыбаясь почерневшими губами. – Я никогда не могла слушать их на китобойне, когда приходила к отцу, мне становилось так тоскливо и страшно... Говорят, в море их песни совсем другие... свободные. Живые. Вечные, как сама Бездна... старые моряки рассказывают, что на суше по ночам им чудятся голоса китов, зовущие их обратно... может быть, отец тоже слышал их?       Она сложила высохшие чёрные руки на груди в почти молитвенном жесте и повернулась к подвешенному на тросах киту со вспоротым брюхом. Он умирал, но его смерть тянулась уже днями, и продлится ещё дни: морские чудовища живучи, и не потому ли, что в их жилах течёт Бездна, а жиром можно согревать целые города?       - Они убивают китов, господин смотритель, - тонким, почти обвиняющим голосом пожаловалась мне Хелен. – Он рассердится!       - Он не умеет сердиться, - прошептал я беззвучно в ответ наваждению Бездны. – Всё, что он знает – это любопытство... и иллюзии, ложные, как его слова.       Я открыл глаза.       Мёртвая еретичка исчезла, исчез её голос, оставив только подрагивающую в моём кармане руну и протяжный низкий звук, пробирающийся сквозь все стены: мне казалось, до самых берегов Пандуссии он пронизывает пространство, будь то воздух, вода, железо или плоть. Мне казалось, что даже рёбра грудной клетки отвечают ему вибрирующей дрожью: что говорить о разуме, наполненном бесконечной тоской...       Песни левиафанов зовут моряков обратно в океан из родных домов и объятий жён. Песни левиафанов сводят с ума мясников на китобойнях. Песни левиафанов заставляют руны петь в ответ...       Не осмеливаясь верить собственным мыслям, я вытащил из кармана костяную пластину и сжал в ладони, ощущая магическое губительное тепло, чувствуя кожей шершавую поверхность, вслушиваясь в каждое жадно-нетерпеливое рокочущее СШНННШНН, заполнившее меня изнутри. Если мои ощущения были верны, сейчас руна источала значительно больше энергии, чем обычно; я едва мог видеть, всё застилала грохочущая чернота.       А потом отзвук китовьей песни замолк, затерялся в воздухе, осел последней неслышной нотой вибрации в груди – и затихла руна в моей ладони.       - Звук, - говорю я Эшу Редмонту, и алхимик непонимающе щурится на меня. – Как океан... невидимый. Ты слышал когда-нибудь, как поют киты?       - Чарующая песнь левиафанов? – недоверчиво усмехается он, и уже через полчаса мы стоим на береговом парапете, вслушиваясь в темноту.       Я слышу их.       Я чувствую их.       Теперь, когда я знаю, что искать, я различаю почти неощутимые движения, словно океан колеблется вокруг нас, и мы погребены в нём – посередине его всемогущих течений. Руна, что я тайно ношу с собой, реагирует на изменения этих течений – прежде эти реакции были для меня непостижимы, я ошибочно связывал их с иными факторами влияния, но теперь я знаю их источник.       Теперь всё будет куда проще.       Мне хочется смеяться: я нашёл ответ.       Смотри, Чужой, я нашёл ответ, вопреки иллюзиям и снам, терзающим меня столько лет; я не остановился перед собственным сомнением и отчаянием, и вот мне поют левиафаны из океанских глубин – я найду способ прекратить их песнь, и в мире наступит порядок.       Не будет больше дыры в мире, и не будет жуткой ПУСТОТЫ, ползущей из неё, и не будет еретиков и совершаемых ими злодеяний, и ни один человек в мире не будет больше видеть во сне кошмары цвета лазури... теперь я снова уверен в этом, словно много лет назад, когда моя вера была истинно крепка и не запятнана ересью.       - Левиафаны, киты – их песнь схожа с фантомным звучанием рун, но из звучания их голосов можно вычленить "ноты", - торжествующе поясняю я растерянному Эшу, - с помощью всего лишь человеческого слуха! Человек не способен различить магию – мы видим лишь её отголоски. Это – её движущая сила, если не источник.       - Китовья музыка?       - Да, китовья музыка. То, что мы воспринимаем, как звук, что издают киты. Я предполагаю, что многие составляющие его человеческое ухо не услышит, но, имея несколько примеров звучания, я смогу воссоздать теоретический "музыкальный строй"...       - Реджи, - тихо говорит Эш, глядя в черноту моря за каменной громадой Дануолла, - Реджи, я их слышу.       - Ты молодец, Реджинальд, - шепчет голос Чужого, и застывшая во времени Бездна кажется мне поистине ПУСТОЙ. Лишенной музыки.       Он склоняется над моим столом, перебирает страницы записей – множество листов разбросано по Бездне, они пестрят зачеркнутыми ошибочными формулами. Я вырывал их из своих тетрадей, чтобы не путаться лишний раз – даже в зачеркиваниях.       - Ты молодец, Реджинальд. Ты хорошо поработал, - говорит он снова. – Столько лет проб и ошибок, и вот ты стоишь на грани открытия, которое изменит мир. Открытие первой рельсовой дороги... разрядный столб и стена света... всё это поблекнет по сравнению с тем, что является движущей силой существования мира. По крайней мере, такового, что известен вам.       - Я готов платить за свои открытия, - отвечаю я прежде, чем он продолжает – прежде, чем он задаёт вопрос, но Чужой качает головой.       - Все рано или поздно платят за свои деяния, Реджинальд, и ты знаешь это уже давно. Сегодня твоё знание лишь подтвердится. Нет, я задам тебе не этот вопрос... эта музыка древняя, как сам мир, и она пронизывает его от Небесных Сфер до раскалённого сердца земли. Весь мир пропитан ею. Как ты собираешься заставить замолчать весь мир, Реджинальд?       - Розберроу нашли мёртвым, - сухо говорит мне Эш наутро. – Застрелился.       С уходом Эсмонда Розберроу, благодетеля науки, открывшего свойства и возможности ворвани, в Империи наступает хаос.       Десятки ученых и несколько аристократов, которым посчастливилось при жизни близко знать его, грызутся за право владеть Розберроу Индастриз, в то время как Академия Натурфилософии всё яростней и настойчивей отбирает у компании мёртвого Эсмонда влияние и ресурсы. Антону Соколову впору смеяться в лицо своим соперникам, но северный ученый уже не опускается до подобного уровня.       Я тоже.       У меня есть работа.       Музыкальный строй из семнадцати нот. Оперируя семнадцатью нотами, можно добиться поразительных результатов. Можно заставить время течь медленно, словно вязкая неразбавленная ворвань. Можно пробить пространство насквозь, как сложенный лист, исчезнуть в одном месте и оказаться в другом. Можно сжечь человека заживо изнутри – я думаю, возможно создать инструменты, с помощью которых можно добиться концентрации невероятного количества энергии. Куда больше, чем трюк с сожжением одного человека.       Этой энергией можно было бы запитать корабль, способный подняться в небо.       С помощью этой энергии морские суда могли бы передвигаться в несколько раз быстрее – точные очертания пандуссийского материка больше не были бы загадкой, как и многое, многое другое...       Я рассчитываю это всё на бумаге с помощью давно готовых формул – их требовалось только преобразовать, чтобы они соответствовали новым условиям. Далеко не самое сложное, что мне приходилось делать за годы своих исследований.       Однажды я смотрю на свои записи и как никогда прежде отчётливо понимаю: Розберроу Индастриз, Академия Натурфилософии, Аббатство Обывателей и вся власть Императрицы ничто по сравнению с этими выкладками.       Я нашёл ключ ко всему.       Я создал его чертежи.       В Аббатстве тихо, как всегда.       Я так предполагаю.       В моей голове не смолкает музыка – древняя, как сам мир, она звучит во мне заевшей пластинкой аудиографа, песнями левиафанов, шепотом рун, бесчисленными голосами. Я, кажется, начинаю понимать тех несчастных, что сходят с ума под влиянием Бездны. Только священные тексты спасают меня от безумия.       Я смотрю на белокаменный бюст Бенджамина Холджера.       Человек превыше всего.       Должен ли я отдать своё решение? Послать Ордену Оракулов или вручить Верховному Смотрителю? Продать Соколову, который так отчаянно и тщетно рвётся постичь тайны Бездны? Опубликовать и на первой же странице поместить указание распространять копии всюду, где это возможно?       Что мне делать с ключом к неограниченным возможностям?       Я не хотел подобного знания. Я не еретик, но я сумел измерить ересь с помощью науки. Я фанатик, но не слепой: я осознаю, чего могу достичь; чего может достичь всё человечество с помощью этих знаний.       Но моей целью было оградить влияние Чужого, а не распространять его. Теперь я знал наверняка, что моя цель не может быть выполнена в земном масштабе, в идеальном масштабе. Китовый бог прав: я не мог заставить замолчать весь мир.       Я могу только научить его петь.       Наваждения, что приходили ко мне из Бездны, становились всё ярче; однажды я поймал себя на том, что исчертил весь лист, лежавший передо мной, спиралями. Когда я опробовал первую пробную аудиограмму, Эш, пришедший утром следующего дня, сказал, что я стоял неподвижно перед аудиографом, который безостановочно крутил запись, до тех пор, пока Эш не вытащил пластинку.       Я помнил только песнь левиафанов, сократившую время до мгновения.       Но если музыка способна пробудить магию, музыка должна быть способна нейтрализовать её.       Коллекция моих аудиограмм росла. Кажется, даже в Академии натурфилософов, где было дозволено практически всё после устранения конкуренции Розберроу Индастриз, я сумел добиться дурной славы: эксперименты теперь не всегда удавалось сохранить в тайне.       Это была моя вина.       Я торопился, я стал менее осторожен – из-за спешки, из-за предчувствия скорой победы, из-за иллюзий Чужого... Аббатство молчало, и я заканчивал работу. У меня не было времени исследовать все возможности моего открытия. Я принёс присягу много лет назад и был верен ей; я всегда был сперва – смотрителем, и лишь затем – учёным.       Абсолютная, строгая математическая гармония даже в нотном ряду выглядела ужасающе. Я боялся представить, как её звучание будет царапать человеческий слух: низким, на грани слышимости, рокотом и хрипом, вибрацией, пробегающей по кости.       Но одновременно с этим она станет самым верным щитом человека – щитом, которым он сможет закрыться от дыры в мире и от ПУСТОТЫ, что источает Бездна.       Эта музыка будет казаться пустой, но она будет лишь отрицанием пустоты. Отрицанием хаоса. Отрицанием лживой ереси черноглазого бога и его застывшего в нигде-никогда океана.       Первые четыре аудиограммы оказываются испорчены – вначале я винил несовершенный прибор, возможно, неспособный создать колебания требуемой частоты, но остальные пробные аудиограммы работали, и я нашёл ошибку в своих подсчётах.       Нелепо – я создаю защиту от самого худшего, что есть в мире, и всё же из-за одной-единственной, человеческой ошибки в вычислениях моя работа находится под угрозой. У меня нет права на ошибку. У меня нет права на сомнения.       Наступает момент, когда человек не может позволить себе быть человеком: ошибаться, сомневаться, быть милосердным, быть прощающим, быть прощенным. Я перешагнул эту черту и как никогда остро осознавал, насколько я недостоин находиться за ней.       Руны поют мне: я краду их у Аббатства и еретиков, чтобы использовать во благо своих проектов.       Чужой нашептывает мне истории безвременья: он приходит ко мне во снах, и моя воля слишком слаба, чтобы не слушать его.       Я нарушил немало Запретов, я пошёл вопреки своей клятве, универсализировав её в угоду своей амбициозной цели – я достигну её, теперь я слишком близко, чтобы задумываться о цене. Но только цель имеет значение. Музыка отрицания имеет значение. Реджинальд Грэм, смотритель или натурфилософ – нет.       Ключ повернулся в замке, издав мелодичный (мелодичный? я начал разделять гармонию и дисгармонию самых обыденных звуков; вероятно, влияние Бездны) мягкий скрежет. Только у Эша Редмонта был ключ от моей личной лаборатории в Академии. Я отвлекся от проверки новой аудиограммы и выпрямился, чтобы поприветствовать его.       Алхимик выглядел уставшим. Вопреки своим привычкам аристократа, он пренебрег даже своим внешним видом, обычно всегда доведенным до совершенства. Щетина на лице и помятый костюм выходили за все рамки поведения моего друга.       - Всё ещё не работает? – спросил он, пропустив вступление с вежливым приветствием. Я покачал головой.       - Не могу понять, почему. Перепроверил подсчёты – должно работать.       - Я два дня назад был на приёме у лордов Сенерош, - сообщил мне Эш, падая на свободный стул и утомленно прикрывая глаза рукой. – Помимо всего прочего, имел увлекательнейшую беседу с младшей дочерью Сенерош, леди Джулией. Как дочь аристократов, она могла позволить себе качественное образование... нет, Реджи, ты дослушаешь до конца, и только потом уткнешься в свои жуткие выкладки. Музыкальное образование, Реджи. Леди Джулия Сенерош – профессиональный музыкант.       Всё, что так или иначе относилось к музыке, завладевало моим вниманием практически мгновенно. Я действительно отложил в сторону повторную (повторную в который раз) разметку транспозиции и повернулся к Эшу, приготовившись слушать.       - В общем, пропуская долгую дискуссию о различии инструментов и технической части – она действительно разбирается в этом, изумительная женщина! – я со всей ответственностью заявляю тебе, что успешные эксперименты с аудиографом – не более, чем счастливая случайность. Эта никчемная пародия на инструмент, ограниченная диапазоном меньше диапазона человеческого голоса, неспособна воспроизвести большинство необходимых звуков. Тебе нужен духовой.       - Духовой аудиограф?       - Да, Реджи, духовой аудиограф. Тебе придётся создать орган, способный воспроизводить записанные тобой пластинки. Прости. Жизнь тяжела.       - Так, значит, всё-таки мои расчёты верны, - я взглянул на стопку листов, которые готовился отправить в бесконечные залежи "сомнительных" материалов – я считал, что в вычислениях с самого начала была совершена ошибка, и работу последней недели придётся проводить заново.       - Ну, ты что-то в них-таки раскопал, значит, не зря мучался, - оптимистично хмыкнул Редмонт и тяжело поднялся со стула, на ходу разглаживая неровные складки сюртука. – Ты прости, сейчас я отправляюсь отдыхать, а потом занесу тебе рекомендации мастеров, способных выполнить такой заказ. К слову, Соколов настойчиво добивается от меня хоть какой-то информации о твоих экспериментах... видимо, слухи о том, что мистер Грэм сумел добиться эффекта, схожего с эффектом черномагических ритуалов, приобрели достоверный окрас.       Я не успел почувствовать, как напряжение страха быть пойманным, почти ушедшее в последнее время, вернулось ко мне с двойной силой.       - Я не скажу ему ничего, Реджи, - серьезно сказал Эш, - пока ко мне не явятся дознаватели. Но будь осторожен. Благодетель всея Империи скоро займётся и тобой, потому что он не дурак: твои опыты давно потеряли статус абсолютной секретности в Академии, но раньше Соколов считал нас недоумками, которым не преуспеть там, где отступился даже он сам. Я не уверен, сколько тебе известно об этом человеке, но поверь мне: чтобы добраться до тайн Бездны, он пойдёт если не на всё, то на очень многое.       В тот день я сжёг все свои старые записи, которые считал неактуальными для меня на теперешней стадии проекта.       Верховный Смотритель знал о моих экспериментах. Глядя на подписанное им разрешение на проведение этих экспериментов, я всё чаще терзался вопросом, не лучше ли сжечь его тоже: возможно, это даст мне время.       Мастер, к которому я обратился по подсказке Эша, выполнил мой заказ в точности, создав "духовой аудиограф". Его размеры были удивительно малы, вопреки моим первоначальным ожиданиям – возможно, усовершенствовав конструкцию, можно было бы создать еще более легкую и маленькую версию инструмента. Меня не удовлетворяло то, что ему требовалась постоянная подпитка ворвани – это показалось бы мелочью, но некоторые интервалы нот заставляли стекло лопаться, а ворвань – самовозгораться. Даже в защищенном контейнере она была ненадёжным источником питания для подобного устройства.       И всё же этот инструмент подходил для того, чтобы опробовать аудиограмму, которая не давалась мне прежде.       Я осторожно опустил металлическую пластинку в щель и переключил рычажок, услышав тихое-тихое шипение – открылся воздушный клапан, наполняя мехи воздухом.       А мгновение спустя – я практически ощущал это – первая шпилька пластинки соприкоснулась с рычагом механизма.       И наступила тишина.       Я стоял перед грохочущими трубами аудиографа, и не было песен левиафанов в моей голове, и не было незримых касаний Бездны, не было иллюзий и шепота ПУСТОТЫ. Была лишь музыка, механическая, прекрасная, математически верная музыка, и ничего, кроме неё.       Мир был реален, как когда-то давно – так давно, что я не помнил ничего, кроме этого полузабытого ощущения – когда я не видел навеянных Бездной снов и не умел чувствовать следы Того, кто ходит среди людей.       И я был реален вместе с миром.       И это стоило каждого года моей работы, каждого страха, каждого кошмара наяву, каждой секунды сомнений, каждого прикосновения к ереси.       Это было моим очищением.       Когда звуки аудиографа стихли, выплюнув окончившуюся пластинку, и в меня вновь хлынула Бездна, я пошатнулся, встретив ледяную волну её силы; бессильно рухнул на стул, глядя на лежащую передо мной аудиограмму. Её очертания расплывались в моих глазах, я с трудом мог различить шпильки на металлической поверхности.       Только тогда я осознал, что плачу.       - Я крайне заинтересован в вашем проекте, мистер Грэм, - Соколов, в последние годы не утруждающий себя светским поведением в присутствии кого-либо ниже императорского круга общения, был необычайно вежлив. Впрочем, улыбаться мне он не спешил. Возможно, и к лучшему – улыбка на лице хмурого северянина выглядела особенно фальшиво. – Признаться, раньше я скептически относился к нему, но последние слухи убедили меня в том, что я ошибался. И я был бы счастлив предложить вам свои услуги как учёного.       - Мне пригодилась бы ваша помощь, господин Соколов, - я ответил признательным поклоном. – Я работаю над трактатом, проливающим свет на некоторые прежде не исследованные явления, но, боюсь, моих личных сбережений не хватит на задуманное количество копий.       Мне хотелось рассмеяться ему в лицо.       Соколов мгновенно расшифровал незамысловатое оскорбление. Годы общения с аристократами не прошли для него даром, а я... я был смотрителем, а не высоким лордом. Искусство уничижительной лести обошло меня стороной, и я отчасти был счастлив, что случилось именно так.       Трактат, который я писал, был предназначен именно для того, что я сказал – пролить свет на явление древней музыки, пронизывающей мир. Я собирался описать в общих чертах музыкальный строй и некоторые свойства, объяснив их математически. Чистая теория. И лишь малая часть того, что на самом деле я сумел открыть.       Если найдётся подобный мне, что сможет воспользоваться моими подсказками – это знание ляжет на его совесть. У меня нет гарантий, что он будет так же верен, как я, и что он не задумает опрокинуть весь мир в Бездну с помощью предоставленных мной путей. Я могу лишь надеяться, что если он сумеет узнать то, о чём я умолчу в трактате – то у него хватит ума воспользоваться своими догадками благоразумно.       Я смотритель, и я поступаю, как велит мне мой долг. Но я всё же учёный. Я не могу полностью уничтожить найденную мной истину. Я скрою её, но оставлю подсказки. Возможности открытой мной древней музыки не должны быть потеряны для человека.       Соколов отбросил притворство сразу же, как только понял, что этот подход не подействует.       - Трактат о древней музыке – только часть ваших исследований, мы оба это знаем, - сухо сказал он, не сводя с меня пристального взгляда. – Вам удалось добиться значительно больших результатов, и вы достаточно умны, чтобы о них молчать. Но я не собираюсь сдавать вас смотрителям, Грэм. За моей спиной достаточно ереси, чтобы попасть в их проклятые подвалы – если бы не влияние Академии и мои изобретения, я бы там и находился.       - Как неразумно с вашей стороны сообщать это мне, - заметил я.       - Вы вряд ли способны представлять для меня угрозу, особенно, если обвините меня в ереси. Верховный Смотритель лично гарантировал мне безопасность, - высокомерно улыбнулся Соколов. Я медленно расслабил плечи, стараясь, чтобы на моём лице не отразилось слишком явное презрение и отвращение.       Бездна испытывала меня долгое время. Я знаю о грехах Тадеуша Кэмпбелла куда больше, чем желал бы знать.       Я не удивился тому, что Аббатство выдало еретику Соколову индульгенцию. Он был слишком ценен, и его изобретения были необходимы. Я никогда не ставил целью разобраться в устройстве разрядного столба или световой стены, но подозревал, что это не было бы лёгкой задачей; чертежи Соколова хранились в ему одному известных защищенных местах, и любой заказчик получал исключительно уже собранное, готовое к работе устройство. Несмотря ни на что, он был гениальным – и практичным – учёным.       - Нет никакой "другой части" моих исследований, - сказал я, встречая его взгляд. – Уже нет. Я уничтожил всё, что счёл опасным. Прибор, который я конструирую, не поможет вам ничем. Впрочем, могу заказать для вас копию; сумеете повторить проделанную мной работу – ваше право использовать полученные результаты.       Казалось, если бы я заявил ему, что покушался на жизнь Императрицы, он был бы потрясен меньше. Соколов впился в меня взглядом, пытаясь различить ложь; он не мог поверить, что я способен уничтожить плоды столь долгого труда, куда легче было представить, что я сохранил копии, спрятав их от потенциальных воров...       Я улыбнулся.       Вряд ли он мог понять меня.       - Кровавые обряды Пандуссии, - я покачал головой, заставляя свой голос звучать ровно. – Многочисленные ритуалы, вызывающие омерзение у любого, способного назвать себя человеком... вам снятся кошмары, Соколов? Вы должны видеть пыточные камеры под площадью Холджера. Клянусь, когда-нибудь вы туда попадёте.       Он шагнул ко мне – без тени страха, с одной только неукротимой яростью.       - Я не боялся проводить эти обряды! Ни Аббатство, ни Императрица, ни сама Бездна не остановили меня, потому что мне нужна истина, и я найду её! Вы учёный, Грэм – вы должны знать, что любое действие оправдано ею!       Я не ответил. Голос Соколова снизился почти до шёпота:       - Возможно, вы и ваше упрямство – единственная преграда, которую мне необходимо преодолеть. Вы боитесь еретических обрядов? Я бы советовал опасаться тех, кто не брезгует их применением ради достижения це...       Он запнулся, когда я оттолкнул его к стене, туда, где нас нельзя было увидеть сквозь пыльные стекла окон. И с ещё большей яростью взглянул на меня, когда увидел рядом с собой дуло взведённого револьвера.       - Только потому, что моя работа ещё не окончена, вы живы, Соколов, - тихо сказал я. – За вами всегда будет стоять кто-то – без золотой маски и без нашивок на униформе, но Аббатство не выпустит вас из виду весь остаток ваших лет. И как только среди тех, с кем вы столкнетесь, найдется человек, что сочтет долгом превыше жизни покарать вас за ваши преступления, вам не поможет ни один ритуал. Мне жаль, что это буду не я. Повторяю, господин императорский лекарь: я сжёг всё, что счёл опасным. Все аудиограммы, о которых вы наверняка слышали. Первые версии моих инструментов. Записи. Опытные образцы. Я немало лет сжигал вещдоки, чтобы научиться качественно это делать. Свою работу я продолжу вне Академии, так как остаюсь не зависящим от неё учёным.       Эш смотрел на меня растерянно. И – немножко – безумно – разочарованно.       - Ты сжёг все свои записи?!       - Да, - подтвердил я. – Всё, кроме чертежей последней версии инструмента, инструкций по созданию звукового валика и трактата.       - Это знание могло привести человечество к любым достижениям, о которых мы не смели даже мечтать, Реджи!       - И к величайшим преступлениям, которые мы не смели даже представить! Я смотритель, Эш. Смотритель. Я присягал защищать человека от Чужого, а не указывать ему дорогу к Бездне!       - Реджи, это... – Эш, запнувшись, отчаянно развёл руками. – Ты, верящий в прогресс, самолично отбросил человечество на десятилетия назад. На века, может быть. Никто, кроме тебя, не сможет повторить эти исследования, даже я ни черта не понимаю в твоих расчётах, а ведь я участвовал в этом с самого начала.       - Не сможешь повторить? – переспросил я. – Ты уверен, Эш?       - Да уж конечно, мистер великий математик! Я занимаюсь алхимией. Ал-хи-ми-ей. То, что ты создал, не связано с алхимией от слова никак.       Он никогда не мог перестать шутить. Он просто этого не умел.       Я ему поверил.       - Хорошо, - я поднялся из-за стола в пабе Гленнинга. Старик давно умер, и паб перешел к его дочери, но название осталось прежним. Только посетителей стало куда меньше в последние годы. Промышленный переворот и его последствия оказали своё влияние даже на это место. – Тогда я ухожу, Эш. Я думаю, больше мы не увидимся. А если и увидимся, ты меня не узнаешь.       - Что за чёрт, Реджи? – он по-прежнему не понимал. Я чувствовал почти физическую потребность объяснить ему, что я собираюсь сделать и почему. Эш был прекрасным другом и напарником, и я был обязан ему хотя бы за это.       - Я совершил слишком много непростительного, - тихо ответил я. – За всё нужно платить. Как... как Розберроу. Только он платил за других. А я буду платить за себя. Постарайся забыть всё, что ты знал о моих исследованиях.       Я ушёл, не слушая его больше. Он перестал пытаться остановить меня, когда я свернул за угол.       Я не стал говорить ему, что если бы в нашем разговоре хотя бы промелькнул намёк, что он может попытаться восстановить мои записи, я вынужден был бы убить его. Я готов был это сделать. Я уже слишком далеко зашёл.       - Хороший пёс, - я погладил Чейзера по гладкому лбу, и волкодав непонимающе ткнулся носом мне в бок. Я принёс в Аббатство все руны, что не успел уничтожить сам, и забрал Чейзера из псарни.       Здесь, на берегу моря, мне всегда было спокойнее, чем на улицах Дануолла.       Особенно теперь.       Ручка шарманки проворачивалась неохотно, но очищение, которое приносила музыка, стало моим единственным облегчением в последние дни. Мне казалось, что математическая гармония отрицания приносит мне боль, настоящую, физическую боль: подобный эффект случался только с теми, кто находился в постоянном контакте с Бездной. Еретики не могли выносить звучание шарманки.       Это самое меньшее, что я мог сделать. Но когда-нибудь эта музыка будет звучать всюду, неслышным рокотом наполняя каждую частицу материи.       Не так сложно было превратить духовой аудиограф в переносную шарманку, а плоские аудиограммы – в медные звуковые валики, сколько передать чертежи и инструкции Аббатству, не раскрывая своей личности. В Архивах музыка отрицания, написанная мной, будет записана как музыка Холджера.       Он более достоин, чем я.       Я совершил непростительные деяния за свою жизнь, и даже достигнутая цель не может их оправдать. Моё имя не должно быть сохранено. Довольно и того, что мне не хватило смелости признаться в ереси, когда я в последний раз был в Аббатстве.       Пусть моей наградой станет казнь, которую я выберу сам.       Откуда-то со стороны центра города донеслись звуки, принесшие мне облегчение внутренней тишины – и я позволил себе улыбнуться. Аббатство Обывателей уже начало производить и использовать шарманки Холджера.       - Слышишь меня, Чужой? – спросил я прекрасно материальную тишину. Бездны не было – ни вокруг меня, ни во мне, и мои мысли были свободны от влияния ложного бога. Музыка станет защитой каждому, кто слышит её.       Чейзер едва слышно скульнул, обращая на себя внимание. Он явно не понимал, в чём дело, и псы ещё не привыкли к звучанию шарманок – оно их тревожило, поскольку они не ощущали тогда присутствия Бездны, к которому были особенно чувствительны.       - Иди домой, Чейзер, - тихо сказал я. – Иди в Аббатство. Пусть тебе достанется какой-нибудь другой смотритель. Лучше, чем я. Чище, чем я.       Волкодав упрямо сел на задние лапы, явно не собираясь никуда идти. Команде "вернуться в Аббатство" псов не обучали, тем более, они никогда не бросают своих смотрителей.       Оставлять Чейзера мне было куда больнее, чем примириться с неизбежным итогом. Но каждый должен платить за свои долги, и у меня накопилось их достаточно, чтобы не тянуть больше.       Я снял с себя тяжелую коробку шарманки и бережно поставил у каменного парапета. Музыка неизвестного патрульного всё ещё доносилась до меня с параллельной берегу улицы. Я не хотел дожидаться очередного возвращения Бездны в мой разум. Смотритель никогда не расстаётся с оружием вне Аббатства; револьвер оказался в моей руке автоматически-привычно, и это не вызывало даже страха.       Существует истина, о которой я не сказал даже Эшу Редмонту. Истина, которую я осознал слишком поздно и слишком ясно, и смех Чужого до сих пор звучал в моей памяти шелестом морской пены.       Древняя музыка – это самая суть ереси, которую я так стремился искоренить.       Музыка отрицания, нейтрализующая любое воздействие Бездны – всего лишь её вид.       Я использовал чёрную магию, чтобы оградить людей от чёрной магии. Я обманул Аббатство, не упомянув об этом ни в трактате, ни в отправленных мной инструкциях. И это – самое страшное из моих деяний.       Я мог бы искупить нарушения Запретов служением, но от подобного очищает только казнь.       Может быть, Бенджамин Холджер, убитый во время осады Белого Утёса, тоже не случайно позволил удару оказаться смертельным...       Я поднял глаза туда, где сияли Внешние Сферы, и взвёл курок.       (Возможно, с помощью музыки возможно добиться концентрации энергии, способной поднять корабль в небо...)       (В такие моменты я понимаю, для чего мы делаем свою работу...)       - Человек превыше всего, - произнёс я, позволяя музыке Холджера зазвучать единым ритмом с его священными текстами внутри меня.       Человек превыше всего.