Отрицание

      Дом, в который я пришёл, был указан Аббатству и был очищен: я был здесь, вместе с прочими смотрителями, посланными арестовать культистов и конфисковать их имущество. Неделю назад мы сожгли находившееся здесь святилище Чужого, выстроенное из старого мольберта, уничтожили найденные амулеты, и несколько дней назад миновали публичные казни еретиков на площади Холджера. Мы работали быстро.       Я знал, что наблюдение за домом не ведётся, что местные жители и близко не подойдут к уничтоженной квартире в ближайшую неделю-полторы, знал, что красть отсюда нечего – мы забираем всё, что находим в осквернённом месте...       И всё же я пришёл сюда снова, без униформы и маски, пришёл не как смотритель, а как Реджинальд Грэм.       Я поднялся по лестнице на один пролёт, стараясь идти тише и чутко прислушиваясь к любым звукам. Дом хранил молчание, но это не успокаивало меня.       Волны бились в кирпичную кладку: равномерно, бесстрастно, беззвучно.       Я помнил, как недоумевающе вертел головой Чейзер и косился на меня, будто ища подсказки, но я не мог помочь ему. Я знал, что пёс чувствует то же, что и я, если не отчётливей, но его что-то сбивало с толку.       Кирпичная кладка кажется на вид такой же старой и прочной, как и во всех частях здания, но стоять рядом с этим местом – всё равно что спрятаться от ПУСТОТЫ за картонной ширмой. Я слышу, как плещется океан за рядом кирпичей, и если приложить ладонь, то можно даже ощутить нездешнее тепло...       - Есть там что-нибудь? – Мортимер поднимается с колен, отряхивая униформу. В его пальцах зажата какая-то мелочь: то ли дешёвое кольцо, то ли ещё что.       Я позволяю своей руке в грубой кожаной перчатке соскользнуть с плоскости стены, и эфемерное тепло тает, оставляя только безразличный шёпот прибоя за стеной. Чейзер вертится рядом, фыркает беспокойно, проверяет носом мою ладонь: там ничего нет, и он понимает, что наша миссия не закончена, совсем-совсем не закончена, что-то ещё осталось...       - Ничего, - говорю я спокойно и твёрдо. – Похоже, что здесь пусто.       Я смог бы найти это место вслепую: безразличный шёпот оказывается зовущим, манящим, беспокоящим, он источает ПУСТОТУ, и уже через полминуты я прижимаю ладони к грязной кирпичной стене. Сквозь кладку идёт тепло, манящее, бесконечно-бессмертное, словно волны океана.       Поднимая лом, я заранее знал, что увижу за кирпичной крошкой: небольшую полость, забитую какими-нибудь травами, сбивающими с толку собачий нюх, и старую руну. Еретики знали, что мы перевернём всё в доме, и порой прибегали к подобным способам. Иногда мы находили тайники, иногда нет.       Я солгал, чтобы получить эту вещь.       Я намеренно саботировал работу своих коллег, напарников и братьев, и даже принеси я эту руну сейчас в Аббатство, я попал бы под наблюдение. Я знал, что именно так и должен поступить вопреки всему: или сдать эту вещь, или уничтожить её. Никогда, ни при каких условиях еретические предметы не могут быть сохранены во благо, поскольку они не могут служить благу.       Я спрятал руну во внутренний карман: под дешёвой кожаной курткой её не заметит никто, а ощутить сможет только волкодав или такой, как я. Магическое тепло разливалось по телу с каждой морской волной, прокатывающейся в моей голове, и каждый мой шаг был наполовину шагом по Бездне.       Если смотрители и обнаружат разбитые кирпичи и развороченный тайник за ними, они не свяжут это со мной или моими исследованиями. Все решат, что культистов было больше, чем арестованных, и что кто-то из них вернулся к тайнику, чтобы забрать оттуда спрятанное. Так тоже иногда случается.       Остановившись у спускавшихся к Ренхевену мостков, я осознал, что у меня дрожат руки. Я знал, что буду помнить о содеянном каждое мгновение своей жизни, что никакие признания и пытки не выжгут из меня моей вины и моего стыда, и одновременно с этим я до отвращения точно знал, что должен это сделать.       Потому что никто другой не сумеет.       Я знал об этом, и никогда ещё в моей жизни мне не было так мерзко от себя самого.       - Почему тебе так больно смотреть им в глаза, Реджинальд? Ведь ты знаешь, что ты прав, - мягко говорит Чужой, и его голос звучит чуточку человечнее, чем обычно. – Никто не подозревает тебя в ереси. У каждого достаточно собственных грехов, чтобы не думать о твоих.       Я заставляю себя встретиться с ним взглядом – всесущая чернота, кажется, вмещает в себя весь мир, но я выдерживаю.       Даже если весь мир погряз в ереси, должен быть кто-то, кто очистит мир от неё.       - Я сделаю всё, чтобы достичь цели, - говорю я. – Если это сделает меня еретиком, я готов.       Чужой смотрит на меня чуть дольше двух секунд, а затем отворачивается к бескрайней синеве Бездны.       - Самое любопытное, Реджинальд, что ты говоришь правду. Говорят, что кошмарам Бездны нет равных в человеческом мире, но твоя правда страшнее любого ужаса, что способен вселить я.       Эш смотрел на руну на его столе так, словно там лежала не руна, а по меньшей мере мёртвая девственница.       - Я решил, что ты был прав тогда, когда говорил мне, что невозможно добиться приемлемых результатов, изучая только лишь следствия, - сказал я, крепко сцепив пальцы в замок за спиной. – Но без твоей помощи я вряд ли смогу сделать много.       Я не мог разобрать, чего во взгляде моего друга больше: растерянности, или сочувствия, или гордости, или понимания.       - Чёрт подери, Реджи, - тихо-тихо произнёс он, - это должно быть очень важно для тебя, раз ты решился на такое. Я... я ведь знаю, где ты пропадаешь на целые дни. Ну, точнее, я догадывался, но теперь я почти уверен.       Я неподвижно слушал, стараясь не сосредотачиваться на пульсирующем внутри сжигающем отвращении при одной мысли о том, какой мерзостью должно представляться Эшу Аббатство, осквернённое изнутри. Я тоже подозревал, что Эш подозревает правильно, но он никогда не задавал мне лишних вопросов и не интересовался особенно, где вне Академии я провожу время. Я говорил, что работаю на фабрике, чтобы иметь возможность продолжать платить за проживание, и этого ему вроде как было достаточно.       - Ты не думай, мне всё равно... ох, чёрт, ну не смотри ты на меня так! – Эш нервно засмеялся и неловко пригладил волосы, стараясь не отводить взгляд. – В смысле, я не имею в виду, что мне всё равно, нет, просто мне неважно, что ты там делаешь на своей работе, ладно? Ты всегда был мне хорошим другом, ну, чуток подвинутым на Семи Запретах и всяком таком, но ведь понятно, почему. Никто, кроме меня, не знает о тебе ничего, кроме твоих работ по математике, это я тебе могу гарантировать. Слухи ходят, но слухи ходили всегда и обо всех.       - Успокойся, - миролюбиво сказал я. Мне отчего-то стало смешно, с каким упорством Эш пытался доказать мне, что моя работа не повлияет на нашу дружбу или профессиональное сотрудничество. – Я знаю, что ты меня не сдашь. Иначе бы я не принёс тебе эту... вещь.       - "Вещь", чёрт возьми, Реджи, ты бы себя послушал, - фыркнул Эш, впрочем, послушно успокаиваясь. – Уух, похоже, ты ввязался во что-то очень плохое. Так, а теперь, как знающий человек, скажи мне, насколько старательно я должен скрывать, что мы работаем с магическими рунами? И что будет, если на нас кто-то донесёт?       Мне пришлось напомнить себе, что Эш Редмонт – выпускник Академии Натурфилософии. Той самой Академии, которой прощалось намного больше, чем обычным людям, и в которой царила особая атмосфера дозволенности любых экспериментов. Эш никогда не имел дела с оккультизмом, равно как и с Аббатством. Тем более, наши опыты над осквернёнными предметами наверняка приучили его, что в этом нет ничего непростительного или преступного.       - Нас убьют, если узнают об этом, - спокойно сообщил я. Эш должен был максимально хорошо представлять себе, с чем ему, возможно, придётся столкнуться. – Тебя не спасут ни деньги, ни знатная фамилия. Всё твоё имущество будет изъято из Академии и уничтожено после изучения. Тебя будут допрашивать – под пытками, если ты откажешься говорить – и после того, как ты расскажешь всё, что будет интересовать дознавателя, тебя отправят в тюрьму и через несколько дней проведут публичную казнь на площади Холджера. Это стандартная процедура наказания еретиков.       Эш застыл, глядя на меня. Я мог представить, что это было не тем, что он ожидал услышать, что пусть слабо, но он всё-таки верил в то, что даже в случае доноса мы сумеем ускользнуть от Аббатства. Это было не так. От нас не уходил никто. По крайней мере, так просто от нас не уходил никто.       - А что будет с тобой? – наконец спросил он, намного серьёзней и собранней. Я покачал головой.       - Почти то же самое, только намного хуже. Поэтому, прошу тебя, будь осторожен.       За следующие два года я принёс ему ещё четыре руны и одиннадцать амулетов, из которых три были как будто сломаны: я не говорил об этом Эшу, пока его эксперименты не выявили некоторые несоответствия с предыдущими опытами. Сломанные амулеты, несомненно, обладали большей мощью, нежели обычные, но их энергия разрушала находящееся рядом – даже неодушевленные предметы. Крысиный череп, пролежавший в хранилище Эша рядом с одним из испорченных амулетов около двух месяцев, покрылся трещинами и рассыпался на осколки, стоило мне взять его в руки. Ни обычные амулеты, ни костяные руны, обладающие даже большей силой, не имели такого эффекта.       Моя работа продвигалась медленно, но всё-таки продвигалась. Я спешил и торопил Эша, зная, что на выстраивание и проверку моих теорий хотя бы на бумаге у меня уйдут не месяцы – годы, и я хотел выжать из экспериментов над рунами всё возможное, прежде чем приниматься за основную работу. Я не мог рисковать, дразня Аббатство Обывателей: стоило случайным подозрениям указать на меня, и первая же серьёзная проверка почти наверняка раскрыла бы и меня, и моего друга.       Через два года непрерывного контакта с еретическими предметами я ощутил, что моя связь с Бездной усилилась. Я и прежде видел сны – чужие сны, но теперь мне казалось, что видения начинают преследовать меня наяву. Шёпот Чужого звучал в мерном прибое, что источали руны, и я едва мог смотреть на людей, даже проходя по улице.       Каждый из них, нашёптывали пробегающие внутри волны, виновен.       В каждом из них живёт Бездна.       - Ты ничего не сможешь с этим сделать, Реджинальд Грэм, - чернильный мрак тянется подобно ворвани, разветвляется на чёрные нити, соскальзывая густыми каплями на меня. – Бездна всюду. В мире есть дыра, и ты не сможешь закрыть её.       Я открыл глаза с отчаянным вдохом, будто захлёбывался в ледяной тёмной воде океана, и закашлялся, почти упав на колени от резкого движения. Видение настигло меня на пристани, где я порой позволял себе прогуливаться, и швырнуло меня в Бездну, словно от прикосновения к магической костяной пластине.       Тогда мне повезло: единственными свидетелями этого были разгружавшие лодки рыбаки, и, вероятнее всего, они приняли меня за пьяного или просто забыли об увиденном спустя три минуты. Я понимал, что удача не всегда будет сопутствовать мне.       Бездна станет моим приговором. С каждым днём я понимал это всё отчётливее, и с каждым годом это становилось всё неизбежнее.       Я должен был контролировать свои мысли.       Отсутствие строгой концентрации могло привести к тому, что шёпот морских волн становился единственным слышным мне звуком, пусть фантомным и тихим, но заглушающим все прочие, и тогда я начинал видеть вещи, которых на самом деле не было. Или – что хуже – были.       Я ощущал чужое честолюбие, чужую жажду золота, чужую похоть и чужую ложь, я чувствовал это в каждом, в каждом, кого встречал. Я смотрел на золотые маски сквозь прорези собственной и видел не воплощение порядка, но прибежище хаоса, скрытое и оттого более страшное. Я смотрел на рукописные труды натурфилософов, и от них тянуло гнильцой выгоды. Я боялся приходить к Эшу Редмонту, я боялся снова прикасаться к рунам, я боялся ходить по улицам и возвращаться в Аббатство – даже его твердыня на площади Холджера превратилась из обители порядка в выгнившую изнутри белокаменную тюрьму. Я не знал, где мне отыскать место, где я чувствовал бы себя в безопасности, и где ко мне бы снова вернулось уверенное спокойствие, сопровождавшее меня прежде в залах Аббатства.       Пока что у меня были силы продолжать свою работу.       Пока что у меня хватало веры.       Я боялся, что она исчерпает себя прежде, чем я найду решение.       - В общем и целом, эксперименты показывают, что эффект амулетов постоянен, но энергия, исходящая от них, периодически колеблется в пределах средней... – Эш, наклонив голову, указал на доску, на которой был грубо начерчен примерный график в виде линии синуса. – Она не постоянна в смысле неизменности, но никогда не выходит за пределы нормы. Амулет не потеряет своей силы и не приобретёт большей, чем была ему дана, но мелкие колебания присущи каждому из них... по крайней мере, из того, что могу проверить я. Период крайне мал, поэтому я могу только предположить, что линия синуса более-менее корректно отображает его. Попробуй связать это с вибрацией – ты можешь отчётливо почувствовать её, надев амулет...       - Я не прикоснусь к этим вещам, Эш. Я не хочу этого делать, - почти безнадежно сказал я. Потемневшие кости, соединенные ржавыми скобами, тускло поблескивали при свете электрической лампы. Мне почудилась жуткая улыбка черноты Бездны, что преследовала меня порой в кошмарах, и в ушах вновь прошелестела неощутимая пена прибоя.       - Реджи, это единственный способ. Я не могу провести все эксперименты, кое-что тебе придётся делать самому, - терпеливо пояснил алхимик. – В Академии сейчас достаточно безопасно для тебя, как я полагаю, Аббатству есть чем заняться.       О да.       Нам было чем заняться.       Аббатство было привлечено к восстановлению порядка в Дануолле, потому что городская стража не справлялась с толпами людей, обнищавших в считанные годы, и столкнувшихся с той гранью выживания, на которой отчаявшиеся бросаются под мечи и пули стражи просто потому, что им нечего терять.       Промышленный переворот пришёл немалой кровью. Мы срывали со стен домов листовки «Людская кровь за китовью», но они появлялись заново, штампованные на подпольных станках или написанные вручную.       Розберроу и Соколов принесли нам прогресс – принесли нам энергию, обращенную в свет, тепло и защиту, оставив без работы сотни и тысячи людей. Безработица ударила по всей Островной Империи, приведя к нищете и бунтам, которые теперь было так легко подавить – с изобретенными Соколовым патронами с ворванью. Мы читали проповеди на площади Холджера и улицах Дануолла, а позже на тех же улицах отстреливали обезумевших от отчаяния и бросали по карцерам нарушивших комендантский час. Орден Оракулов прогнозировал разрешение ситуации только через несколько лет, к двадцать восьмому или тридцатому году, а до этого нам придётся бороться с неизбежными последствиями технологического прорыва.       Я не знал точно, сколько людей обратилось к Чужому в сумасшедшей надежде на спасение, но их было достаточно, чтобы рейды назначались ежедневно. Это значительно убавило количество часов, которое я мог уделять исследованиям.       - Сейчас за одно только подозрение в ереси можно угодить в карцер на остаток своих дней, - произнёс я, сочтя необходимым уведомить Эша о том, в чём он, возможно, не был так уверен, как я. – Ситуация в Империи не позволяет смягчать наказания или допускать поблажки.       Редмонт смотрел на меня долгие несколько секунд, а потом, наконец поняв, о чём я, со смешком покачал головой.       - Я не об этом. Я о том, что Соколов постарался на благо Академии значительно больше Розберроу. Никто из смотрителей не прицепится к натурфилософам, пока их эксперименты санкционированы Академией.       Это во многом было правдой, и за это я был благодарен Антону Соколову. Его сотрудничество с Розберроу Индастриз, аристократией и властью Империи, а также городской стражей, Аббатством и производственными фабриками превратило Академию Натурфилософии в неприступный оплот науки. Изобретения Антона Соколова были необходимы всем. Аббатство Обывателей закрывало глаза на слухи, что бросали вполне отчётливую тень на учёных Академии, чтобы поддерживать это сотрудничество.       Я был бы, наверное, рад, если бы один из рейдов смотрителей был отправлен сюда. Чтобы всё это здание обыскали до последнего кирпича и сожгли всю ересь, что нашлась бы здесь; чтобы все, распространяющие влияние Чужого, прошли через дознавателей и палачей, и больше никто и никогда не решился бы повторить их ошибки.       Но я знал, что политика Соколова, обеспечивающая безопасность Академии – это и безопасность моей работы.       - Хорошо, - сказал я, заставив себя отрешиться от уже практически впитавшегося в меня ползучего ощущения ПУСТОТЫ рядом. – Касательно периода...       Весь двадцать шестой год превратил Дануолл в скотобойню. Розберроу Индастриз тщетно пытались выделить деньги на поддержку оставшихся без работы, но это было смешно. Невозможно накормить озверевшую толпу куском хлеба. Ближе к концу двадцать седьмого, второго дня месяца дождя, родилась наследница Императрицы Джессамины Колдуин: Эмили Первая. Её рождение сопровождало множество слухов и сплетен, но всё, что приходило мне в голову при мысли о её будущем правлении – это то, как непросто ей придётся восстанавливать Империю после беспорядков, вызванных промышленным переворотом. И как непросто будет править этой Империей, жадно вдохнувшей всесилие и возможности, дарованные безграничной энергией.       - Не это беспокоит тебя, мой дорогой Реджинальд, - голос Чужого напоен бессмертно-спокойным безразличием, чуть тронутым таким же бессмертно-спокойным любопытством. – Тебя беспокоит, не видит ли юная наследница снов... пугающих, чужих снов, приходящих оттуда, куда ты боишься заглянуть.       Он прав. Он всегда прав, и я не могу не признать этого, поскольку его правота – это то, что мне надлежит опровергнуть.       Я устал чувствовать трещины в каждом живущем: они сочатся Бездной, и Бездна надтачивает трещины во мне самом. Каждое нарушение Запретов оставляет на мне клеймо хуже того, что выжигают палачи на смотрителях-еретиках, каждая ложь своим братьям возвращается ко мне удесятеренным чувством вины: я не могу даже позволить этой вине поглотить меня, так как моя работа должна быть закончена. Я обязан выдумывать оправдания неоправдываемому, чтобы результат позволил мне спасти сотни и тысячи жизней – моя уже не имеет значения. Я знаю, что мне придётся заплатить за свою ложь и своё предательство, даже если моя цель будет достигнута.       Но когда я вижу, что представляют из себя эти жизни, сомнения во мне растут.       Я боялся, взглянув на будущую Императрицу, увидеть на ней отпечаток Бездны. Я знал: на данный момент ничто не способно остановить Чужого от прохода в чужой разум. Я проверил это на себе самом. Единственное, что могло дать хоть какую-то возможность спастись от скверны, распространяемой Бездной, это твёрдость духа и дисциплина подобно той, какую воспитывают в будущих смотрителях в Белом Утёсе, но даже этого было недостаточно, чтобы защитить себя.       - Так много лет, Реджинальд, - он качает головой, - так много лет ты откладываешь в сторону одни не оправдавшие себя теории и принимаешься за новые.       - Ты говорил, что ты видишь вечность: вперёд и назад, - говорю я в ответ, впервые не сожалея, что на мне нет защитного барьера маски: я впервые хочу быть Реджинальдом Грэмом и говорить с ним открыто, как Реджинальд Грэм, а не пойманный в сети чёрной магии смотритель Аббатства. – Скажи мне, ложный бог: что ты видишь в моём будущем?       Он смеётся, и, кажется, Бездна смеётся вместе с ним – из бесконечности пространства вокруг меня доносятся далёкие звуки, похожие на голоса левиафанов и морских тварей, которым я не знал названий.       - Найдёшь ли ты решение? Испытай себя и увидишь.       Он вновь был прав. Проклятый ложный бог отчаявшихся, черноглазая тварь из глубин запредельного, он знал каждый мой промах и каждый мой успех.       Я свёл к нескольким достаточно простым формулам и зависимостям отношение колебаний энергии амулета и его работы: я был уверен, что смогу их использовать, если только найду способ взаимодействовать с этой энергией. Я был уверен, что разрозненные клочки различных рабочих теорий можно объединить в одну, гармонично-упорядоченную, но в ней не хватало ключевого стержня, элемента, что послужил бы связующим звеном.       Тогда всё стало бы просто.       Тогда мне осталось бы совсем малое, по сравнению с уже проделанной работой, количество проверок и рассчётов, и способ применить это на практике. Это было бы уже сложнее, но я не сомневался, что мог справиться с этим.       Когда живёшь в век прогресса и время промышленных революций, сложно поверить, будто есть что-то, с чем неспособен справиться прогресс.       - Когда мы становимся свидетелями подобного, я понимаю, зачем мы делаем свою работу, - произнёс смотритель Айзек. Маршрут нашего патрулирования пролегал мимо железной дороги – будущей железной дороги, но уже сейчас по прямой линии далеко вперёд тянулись рельсовые пути. Я знал, что они шли через квартал Радшора: ему всё ещё планировали вернуть прежнее величие, несмотря на печальную судьбу дамбы. Первая рельсовая дорога вскоре прошьёт насквозь всю столицу Империи.       - Мы продолжаем дело Джона Клеверинга, - откликнулся я, предусмотрительно придерживая Чейзера. Его настораживал непрекращающийся звонкий грохот, производимый рабочими.       - Мы продолжали его всегда, но сейчас мы в полной мере видим плоды трёхсотлетней работы, - поправил меня Айзек. – Воистину, ереси нет места в мире, где существует технологический прогресс. Настанет день, и она исчезнет навсегда. Я рад, что я живу во время событий, что положат этому начало.       Я смотрел на чёрные полосы рельсовых путей, ловящие блики света электрических фонарей и окон зданий, и беззвучно повторял в мыслях священные тексты, написанные Клеверингом до осады Белого Утёса.       Впервые за долгое время я чувствовал, как ко мне возвращалась лёгкость правильного пути.