мелодия пыли

По шумным улицам сочится звучное, вязкое безразличие, едкое смятение, серая скука. Толпы людей, десятки лиц образуют единый коктейль прогорклой уже, застарелой патоки и невыдержанного алкоголя. Густой туман покрывает город, ложась склизкой желатиновой пленкой, заполняя мысли хаосом, сумятицей, насыщая череп приторным помешательством, бледным пеплом непрожитых жизней. Сумбурно мельтешат люди-муравьи в непрерывном потоке. Что они перед всем миром, перед вечностью? Только лишь десятки, сотни горящих от горечи и наивного счастья глаз, тысячи бесполезных тел… Мертвость, вялость, очерствелость, физическая и душевная усталость заполнили его тело, разум, сознание и не хотят уже его покидать. Когда так стало? Он никогда не был пессимистом, старался смотреть на вещи реально. Просто в какой-то момент что-то щелкнуло, что-то перевернулось в этой реальности, не осталось в ней места для анализа, покрылась она пылью и пеплом, а сверху заплесневела. Под подошвами завсегдатай-асфальт, но он не так уж и чувствуется, как и небо, что, сейчас, скорее похоже на темно-серое ворсистое пуховое одеяло или, может, на выкрашенную разведенной тушью стекловату. Это все настолько обыденно и привычно, что на фоне обстоятельств теряет свою значимость и уникальность. Просто пространство для успехов и неудач. Ну и для чего-то еще, что принято чувствовать в жизни. Воздух влажный и слишком уж теплый, затхлый для поздней осени- явно не под его обмундирование. На нем свитер цвета слоновой кости, черные рваные брюки, пальто темно-зеленое с примесью сероватого. Пожалуй, ему хватило бы лишь свитера. Ступени сменяются под ногами одна за другой, резко, суетливо, без капли плавности, которая, в общем-то, в нем есть, но утрачивается с каждым днем, и скоро совсем будет исчерпана. Все ближе и ближе он к той двери, за которой ему не станет легче, хотя так хочется; двери, за которой царит только лишь неопределенность, неосознанность, неразбериха. Будто дом- та же улица, только тут лишь один человек, не десяток, не сотня... Ключ проворачивается два раза, щелкает дверная ручка. Он дома. Разувшись, быстро идет в комнату, по пути снимая пальто, а затем и свитер, и брюки. По привычке, одежду сменяет на домашнюю быстро - он не очень то любит тратить время зря. Он кидает случайный взгляд на зеркало - оттуда на него смотрит высокий, стройный блондин с резковатыми, но приятными чертами лица. Он давно заметил, что никогда его лицо не отражало того, что связуется с внутренним состоянием. Лицо-это просто лицо, просто оболочка, не больше. Многие называют его красивым, ему, словом, приятно, но как-то очень вскользь. - Тао? На кухне сидит парень, закинув на узкую квадратную табуретку обе ноги. - Это вместо приветствия?- Тао смотрит на Бекхена с улыбкой, что-то мягкое просыпается в резких чертах. Бэкхен поднимает голову, отвечает на улыбку довольно сухим взглядом, рисуя на губах жалкое подобие улыбки. Тао кажется будто его погружают в тягучую жирную нефть. Здесь все слишком пропитано неестественностью, вынужденностью, давящим унынием. - Привет. Чаю хочешь?- парень лениво сползает со стула, медленно подходит к чайнику, касается его ладонью,- Еще горячий. Тао молча кивает, всасывая чакрами атмосферу этого места. Садится на крайний стул подле стола. Кипяток заливается в чашку, а затем и заварка. Тонкие чаинки расправляются, насыщая прозрачный бледно-зеленым, обдавая легким теплым ароматом уголки небольшой кухни. Бекхен ставит чашку на стол, четко перед прибывшим. Кухня и правда совсем небольшая, практически не обставленная, светлая, как, собственно, и вся остальная квартира. Бледные стены, только необходимая мебель, все без излишек, только то, что действительно ценно в обиходе. Квартира резонирует с ее владельцем довольно рьяно. Тао всегда одевался дорого - на полках не слишком много одежды, но вся брендовая, куча аксессуаров за баснословные деньги -просто ему так хочется, просто так отчего-то комфортнее, легче. Тао запрокидывает руку на бекхеновское плечо, придвигает к себе, утыкаясь носом в реберную сетку, вдыхая тонкий свежий аромат бельевого кондиционера от его футболки( он всегда пахнет так, парфюмом он не пользуется совсем).Бек отстраняет его практически моментально. -Знаешь, ты немного потный. Он стоит рядом почти с минуту, вглядываясь сквозь зрачки куда-то прямо в мозговой центр, переминая внутри чужой головы все до состояния каши. А затем падает на свой стул, свесив ноги, и утыкается в экран смартфона. -Снаружи душно,- чай Тао глотает быстро, будто на скорость, хотя он еще не остыл. -Если хочешь есть, возьми что-нибудь в холодильнике, -Бек кидает незаинтересованный взгляд немного сквозь, немного внутрь. У Тао скребет под гортанной костью то ли от кипятка, то ли от сухости и безучастия, залегшего толстой цементной коркой на все, что его окружает. -Ладно. Его голос не дрожит, но во взгляде что-то меняется, выдавливая из чужого горла нелепое: -Прости. Отчего-то Бек научился понимать его состояние, черт его только знает как. Он уходит в комнату, здесь ему больше делать нечего. Так странно что-либо делать, изобиловать действиями, не получая взамен ничего. Кто-то сказал, что безвозмездное приятнее, он явно забыл об эгоистичной стороне человека. Он никогда не просил ничего взамен, он просто делал. Он учится днем, вечером работает, зубрит ночью, и так каждый день. Возвращаясь в свое логово, видит безразличное, унылое лицо, слышит циничные, сухие фразочки, впитывает порами свинцовую тяжесть дней. Его Бекхен слегка специфичен. Они встретились около полугода назад, он заметил его в парке, сидящим на скамейке. Он тогда поднял на него голову и слегка улыбнулся как-то цепляющее меланхолично. Он не мог пройти - сел рядом. Они довольно скоро съехались, всего месяца через полтора после знакомства. Оба не осознавали для чего, собственно, это им вообще надо, но оба чувствовали какую-то нужду в совместной обители. Их ничего не связывало от слова совсем, только Тао привязался до болевых импульсов в нервных окончаниях, черт его знает что такое. Он вписал парня в свою жизнь, пододвинув приоритеты. Вот только так и не узнал ни одной мысли из его головы. Думал, может, придет со временем, может, они научатся строить жизнь вместе или хотя бы станут по-человечески разговаривать, но тщетно. Все слишком сложно. Слишком. Друзья Тао, коих не так и много, не оценили Бекки с его едкими, колкими словечками, сухими въедливыми взглядами, беглой остервенелой ухмылкой, с его стремлением отрицать все, что только касается языка. Бекки, с его вечными «Ты действительно думаешь, что в этом есть смысл? Ты думаешь, что прав? В чем суть твоих слов?», с его полным отсутствием влечений к чему либо. С самим Тао он не такой, но отчего-то совсем не легче. Он закрыт, полностью, застегнут на все пуговицы кашемирового двухслойного пальто. Может так и легче, никто же не знает, что там внутри. Бекхен- тонкое лезвие, скоблящее по внутренней мякоти, он то, что слито для разрушения, то, что разлагает почти полностью, выедая остатки. Тао чувствует, что тащит все больше и больше груза и, кажется, скоро плечи начнут хрустеть от перенапряжения. Его жизнь и без того не отличалась обилием цвета, теперь же она выкрашена исключительно в темный. Зачем все это ему? В чем смысл? Тао зубрит конспекты до двенадцати, то есть около двух часов без отдыха. Бекхен сидит неподалеку, на углу кровати, смотрит слегка виновато, слегка с прищуром. Затем ложится, пробует заснуть, но без толку. Одному засыпать не удается, выжидает Тао, укутавшись в одеяло по самый нос. Тао ложится аккуратно, боясь потревожить бездвижное тело - думает, что Бек спит. Бекхен прижимается всем телом, утыкаясь лицом в грудную кость, не выронив из гортани ни буквы, ни звука. Тао водит пальцем по его позвонкам - это его успокаивает. Засыпают довольно быстро, практически одновременно. Бекхен учится на экономическом, довольно средненько. Вряд ли ему это действительно нравится, но что ему, собственно, нравится вообще? За четыре месяца в одном доме Тао смог изучить почти все его привычки. Он знает, как старший подгибает ноги, когда сидит, различает тональности взгляда, по которым теперь определяет, когда следует уйти, а когда остаться и посидеть молча или наоборот, когда следует говорить много, без умолку о чем-то или совсем ни о чем. Он знает запах его одежды- сладковато- свежий аромат кондиционера для белья. Только что толку от всего этого, если ровным счетом его мысли где-то в зоне недосягаемости. Бекхен- чертова слабость, еще один пунктик к внутреннему раздрайву. Он чувствует их внутреннее сходство на сам деле - он давно забыл, что есть удовольствие, осталась лишь редкая эйфория, приходящая с утренними лучами или с сияющим ночным небом, но это слишком сиюминутно, слишком недостаточно, слишком жалко; в его жизнь все чересчур слишком. Но Бекхен и вовсе практически все отрицает, ни за что не держится, живет ничем. Это уж слишком даже для него самого. Кисти Бека тонкие, как акациевые ветки, пальцы длинные, гибкие, как виноградная лоза. Их бы сжимать в ладонях до хруста, наворачивая круги вокруг города, петляя по улицам, паркам, скверам… Но они почти не выходят из дома вместе - Тао некогда, слишком некогда… Учеба, работа, работа, учеба, дом, улица, работа, мрак, учеба, дом, безразличие, пустота- неистовый поток метания без права на остановку. Жизнь- маленький бутылек, пустой от горлышка до самого дна; каждый наполняет его как может. У Тао он пуст, наполнять он не научился. Черт его знает, как правильно. Почему никто не может намекнуть, как надо? Губы Бекхена- тонкие полосы яда с маленькой точкой над правой дугой. Почему они столь безмолвны и бесполезны? Веки распахиваются постепенно, расплетая тонкие волоски ресниц. Бледный сироп солнечных лучей заливает и без того светлый паркет. Сквозь форточку прорывается тонкий поток утреннего свежего воздуха, насыщая комнату чем-то вроде ватной мягкости, которая хранится здесь только лишь под плинтусами и в дальних ящиках-пылесборниках. Ему хочется растянуть этот момент, ненадолго, хотя бы минут на пятнадцать, может, на двадцать. Ветер проникает сквозь приоткрытое окно, легонько касаясь тела, дышит. Кожа Бекхена в свете лучей кажется до безумия тонкой, невесомой, несуществующей - поистине завораживает. Блики ложатся на изломы хрупких локтей, на острые углы лица, на тонкую шею. Тао смотрит не так уж долго, прикрывая веки снова. Желания вставать нет совершенно. Ведь он может хотя бы немного насладиться лаской утра? Бекхен, просыпаясь, гладит его по плечу. -Давай уедем? Ненадолго хотя бы выберемся? Я тут усыхаю. Тао открывает глаза, смотрит с недоумением. -Куда?Зачем?Как? -В горы хочу,- Бекхен вдыхает утренний воздух, стараясь заполнить невесомостью утра все легкие, а глазами моргает по-детски быстро-быстро. -С чего вдруг?- Тао касается его плеча, неосознанно сжимая, выбивает крик из чужой гортани,- Прости,- кладет ладонь во впалую ложбинку живота,- У меня учеба, работа. Я не могу. Может, летом, если получится, но не уверен, правда,- пытается говорить как можно мягче, позволяя пальцам блуждать по подвздошным косточкам,- Не могу все бросить. По крайней мере, не сейчас. -Ясно,- Бек касается его кисти, сжимает ее крепко, до боли, а потом поднимается с кровати, уходит в душ. Тао собирается быстро, закинув в рюкзак конспекты, какие-то книги, бумажник, плеер и еще какую-то мелочь. Уходит, обняв на прощание необсохшее тело, -Бек не вытирается, еще одна его привычка. Бек говорит «пока» тихо, шепотом, касаясь губами мочки. Тао уходит. Он еще не знает, но Бекхен уйдет почти следом, с вещами.