мелодия пыли

Дробясь на мелкие доли, рассыпается бледной пудрой по чужим лицам - своего больше иметь не хочется. К чему оно? Ядовитая ртуть льется по позвоночной трубке, заполняя собой всю костную систему, что, кажется, хрустнет совсем скоро. От усталости стонут кости, кряхтя под тяжестью груза потери чего-то столь привычного, может быть даже дорогого. Терпким бурбоном разливается остывшая кровяная вода. Может, еще вернется? Возможно ли? Бессмысленный вопрос буравит мозг, подобно мелкой дроби, и растворяется в мозговом веществе, застывая там, очевидно, надолго. Почему? Он всего лишь мелкая гранула марганца, растворенная в горячей воде то ли ради забавы, то ли от скуки. Неужели так сложно выдавить из себя хотя бы пошлое «Прости.Прощай» - этого было бы, пожалуй, достаточно. Хотя черт его знает. Разбиваются волны о волнорезы-кости ребер, подталкивая желчь прямо к горлу. Мерзкая горечь насыщает ротовую полость. Достаточно даже просто «Прощай», хотя для Бекхена, наверное, это слишком по-человечески. Он ведь далек от человеческого очень, чересчур. Чертов запах его одежды, которой уже нет кстати, заполняет все щели квартиры. Хотя, может, просто так кажется? В жизнь ворвался новый оттенок - сизо-пепельный. Сухой копотью покрываются легкие, дышать больно, глотка скрипит отчаянно. Он садится на край кровати, приминая свежезастеленное покрывало, и сидит бездвижно почти, почти не моргая. Вещей его нет совсем - значит ушел навсегда. Он бы позвонил ему, но они не обменивались номерами, Бекхен не хотел, а он не настаивал… Не снимая брюк и рубашки, ложится, складываясь почти вдвое, прижимая руки к грудной клетке, смыкает веки. Засыпает почти мгновенно от бессилия, а, может, и от усталости. Откладывает все на потом, в дальний ящик, в котором до этого было кристально чисто, призрачно пусто. Пусть будет, как будет. Он и так берет на себя слишком много обязанностей самой жизни. Он не властен над всем, увы, а может, к счастью. Только вкус чужих губ еще слишком чувствуется. Только блики чужих глаз все еще пропечатаны в его собственных. Только чужое молчание уже закралось сквозь поры, в самое нутро. Слишком много его даже когда его нет. Слишком… Дни тянутся медленно, расплавляясь в вечности как тягучая сталь, которая отчего-то не застывает. Обыденная, привычная суета кажется совсем уж темной, вязкой, как кипучая нефть. Лица все меньше различны по очертаниям. Тела все меньше имеют контуры. Огромная масса пустых событий, встреч, пустых людей, в коих лишь один остается четким и в цвете. С Чонином они знакомы довольно давно, с самого детства. Он всегда был рядом, где-то по правую руку. Они не общались довольно долго, будучи разделены расстоянием - Чонин учился за границей четыре года, сводя все разговоры к редким, почти бессмысленным перепискам. Нехватки друг друга не ощущалось сильно. Только лишь когда парень вернулся, он вдруг понял, что скучает, может, просто от нехватки людей в целом. Он звонит ему сразу по приезду, еще толком не обжившись, не привыкнув к нынешней атмосфере. В трубку слышит хрипловатое, полусонное: «Чонин?». Чонин приходит через несколько дней, только приспособив свое жилье. Приходит как в суровые школьные времена с пиццей и газировкой, думая, что так забавней, правильней. Тао слегка измотан после вечерней смены, но Чонин с этими его атрибутами былых времен, не может не вызвать улыбки. -Хэй, а ты похож на подловленную рыбу. Тао ведет бровью, ход мыслей парня ему пока непонятен. -Тебя будто били восемнадцать суток без перерыва. Давно на себя в зеркало смотрел? Тао говорит, мол, пустяки, немного утомился, совсем чуть-чуть. А сам спал за последнюю неделю не больше двадцати часов, а то, может, и меньше. - Что поделать, суровая студенческая жизнь,- Тао падает на кровать, подгиная левую ногу под себя. -Я думал, пошумим ночью, но вижу, что это вряд ли,- Чонин улыбается, трепля старшего по голове. -Это у вас в Америке в двадцать два приходят с газировкой после долгой разлуки? - Тао слегка ухмыляется, обнажая правую сторону белых зубов. - Я должен был прийти с шампанским и фуагра? Тао улыбается снова. - Нет, конечно,- он снимает свитер, оставаясь в футболке,- Ты вырос. Скоро меня перерастешь. - Это плохо?- Чонин садится рядом. - Нет же. Возмужал. - Говоришь, как моя бабуля. - Может быть. - Я скучал, знаешь. Тао улыбается сильнее, но гортань не пропускает не совсем уж честное и правильное «И я». Время стекает газировкой по винным фужерам. Чонин инициативен в плане речи - не то что бы любитель почесать языком, просто открыт, довольно раскрепощен. Он о многом спрашивает, много рассказывает о себе, о жизни, о другой стране, об учебе. Сыр тянется пластилиновыми нитями от острых зубов до картонной коробки, бутылка от колы пустеет. Тао не чувствует себя лучше, он привык чувствовать тяжесть. Просто сейчас он об этом думает меньше, или даже совсем не думает. Тонкими потоками вливается в апатические застои покой и что-то вроде комфорта. Ближе к ночи Кай отпаивает его горячим чаем, удивительно, как быстро он обосновался на чужой кухне. В двенадцать заставляет лечь, разместившись рядом (Кровать ведь только одна, предложения Тао лечь на полу, он отвергает). Тао не спит долго, гоняя мысли по полостям разума. Усыпляет тонкий сладковатый шлейф невымытого парфюма с чужих запястий. Чонин же засыпает почти сразу, на час раньше самого хозяина квартиры, получая какой-то неведомый прилив меланхоличной нежности к человеку, с которым уж давно близок не был. Нестертые воспоминания о съеденных вместе шоколадных плитках, о выпитых банках спрайта, о выговоренных и выслушанных мыслях, о частых ночевках друг у друга, о просмотренных DVD дисках, о прослушанных мелодиях в одних наушниках на двоих. Его накрыло приливом памяти как махровым мягким ворсистым пледом, что так чудесен во время сна. У Тао два дня выходных. Он просыпается почти в двенадцать, выпучив во всю мощь глаза при виде циферблатной стрелки. Чонин проснулся около девяти, не решившись разбудить старшего, что вчера выглядел столь утомленным. Он варганит что-то на скорую руку, выудив всякую мелочь из холодильника, вообще-то готовка не его сильная сторона. Кулинар из него так себе. Они едят довольно быстро. Чонин улыбается от вида сонного старшего, без всей его мишуры. Тао особо не улыбается, мысли слишком давят, их не отпустишь быстро все же. Но вот в компании Чонина ему все-таки легче, и он не особо вдумывается, с чем это связано. Оба выходных Чонин таскает его по городу, ссылаясь на якобы меланхолию по бывшим родным местам. По сути, он просто хочет расшевелить Тао, вывести его из этого отчуждения, что бросается в глаза при первой же встрече. В субботу они идут в парк аттракционов, Чонин тащит парня на что-то основательно-пугающее. Тао нравится его забота, но себя он не отпускает, не видит смысла. Чонин обсасывает палочку от сладкой ваты. Тао смеется, кидая : -Ты уверен, что тебе двадцать два? Чонин отвечает, что просто сам Тао мнит себя слишком взрослым в свои двадцать три. В воскресенье они идут в кино, попадая на какую-то сопливую мелодраму. Потому что Чонин доверил выбор Тао, а тот назло ее выбрал, чтоб поглядеть на реакцию энтузиаста. Тао топит неудовлетворенность, остатки усталости и чего-то там еще из удручающего в стакане старбаксовского каппучино. Сейчас ему хочется нестерпимо рассказать и о Бекхене,но это уж слишком не в его правилах, поэтому он просто топит… Чонин отнюдь не кичливый клоун. Он до безумия рационален, собран. Он не тот ребенок, который вкусил лишь сладкие кусочки, нет. Просто он чувствует жизнь совсем по-другому, отлично от современных взглядов на то, как правильно. Он каждой клеткой впитывает воздух жизни, глотает жизненные потоки, наполняя полные легкие, погружается целиком в море любых эмоций, при этом не поддаваясь эмоциональным бурям. Он привык жить каждой частицей тела, каждой толикой разума. По статистике наша жизнь держится на крайностях. Мы бросаемся в омут с головой, не оставляя снаружи даже краешка носа, если опустошаемся, то до конца, а если не делаем, то ничего. У Чонина же поистине идеальный распределитель где-то в сердцевине, под оболочкой. Он не человек крайностей, совсем. Когда Тао решается рассказать ему о Бекхене, он просто слушает, расставляя все по полочкам, как надо, вырубает все человеческое к черту, сейчас это не нужно, особенно такому, как его старый друг. -Забей. Живи своей жизнью. Просто вытри воспоминания. Это не слишком сложно. Тао теряется от серьезности младшего. Но внешне спокоен. Как и всегда. Покой рассеивается совсем скоро. За две недели, что он проводит в сумбуре работы, учебы, зубрежки. Просто хочется вспоминать, размышлять, планировать меньше. Метод избитый, зато помогает вроде. С Чонином они встречаются лишь спустя два воскресенья. - В первый день я сказал, что ты плохо выглядишь. Пожалуй, тогда ты выглядел вполне еще сносно. Чонин отправляет его в ванную отмокать. Через двадцать минут пребывания в комнате полной пара, ему думается, что он прямо там сейчас позорно вырубится. Чонин мнет ему спину на ночь, разминает перенапряженные мышцы, пуская потоки ноющей боли и тепла одновременно под тонкую кожу. Кости хрустят под нажимом длинных пальцев, крепких рук. Чонин скручивает кожу, вызывая мелкую дрожь в чужом теле, разливая каплями сладкую тягучую боль, не пронзительную, тупую. Он ведет ладони вверх, массируя круговыми движениями шейные позвонки, затем спускается ниже, надавливая на поясницу кончиками пальцев, вызывая хрипловатый сухой выдох. Кожа Тао мягкая, шелковистая, отливающая золотым блеском. Чониновские ладони едва ли с ней контрастируют. Длинные пальцы ведут по линии талии, весомо надавливая на бока возле тазовых костей. Тао вздрагивает, покрываясь гусиной кожей. Чонин накрывает его пледом и запускает пальцы в спутанные, выжженные светлые пряди, водя ими то по кругу, то из стороны в сторону, путая волосы еще сильнее. Если представить, что в человеке нет внутренностей, органов, капилляров, сосудов, костей, и есть только море, то бушующий шторм с Чонином становится мягким летним приливом. Теплые волны скользят, не разбиваются, разливаются внутри, заполняя собой все телесное пространство. Тао все еще не хорошо. Но теперь уже совсем спокойно. И сейчас этого, пожалуй, достаточно. Чонин просыпается на чужом плече, чувствуя под собой запах чужой кожи, что отрезвляет, заставляя встать на ноги. С самого утра он тащит старшего в театр на постановку Шоу, где старший без зазрений совести засыпает прямо посреди второго акта(Что поделать, естественная реакция перегруженного организма).После чего они все же решают вернуться домой. Чонин привязался к Тао сильно, даже, наверное, чересчур. Он и собственную жизнь здесь не обосновал еще толком, а за чужую трясется сильнее. Тао душит свинцовая пустота, приправленная мускатной пылью. Собственно, все так живут, почему ему не доставляет удовольствия такой же расклад вещей? А что ему, собственно, вообще доставляет удовольствие? Что ему вообще нравится? Может, в нем больше бекхеновского, чем он думал? Может, под его кожей теперь уже бекхеновский мир, может под тонким слоем век уже не его зрачки? Воздух пахнет неверием, толпы многоэтажек шепчут бессмысленно, в никуда, о чем-то недоступном человеческому слуху. Может, он поймет когда-нибудь о чем они? Может, услышит? А пока он держит Чонина под руку, потому что с ним проще не слышать и не понимать. Чонин все чаще старается бывать у Тао, все чаще хочет видеть его рядом. Ему отчего-то без него неспокойно или, скорее даже, за него. У Тао впадины под глазами, покрытые темным индиго и бледным карминовым, а кожа будто стала на слой тоньше. Под тонким покровом виднеются крепкие кости на плечах, кистях, грудной клетке. Чонин просит его есть больше. Тао кивает, но знает, что не будет, больше не лезет. Чонин хмурится. Старшего это весьма веселит. Чонин чаще стал приходить к дверям офиса, где подрабатывает старший, чтобы и в будние дни его видеть. Они прогуливаются после его работы, недолго, но этого вполне достаточно. У Тао в голове взрываются целые вагоны с тротиловым содержимым - это сразу бросается в глаза, по крайней мере, Чонин замечает. Он стабилен, не слишком эмоционален, вполне спокоен внешне; Чонину этого недостаточно. Ему страшно все равно, может, беспричинно и невмоготу без его присутствия долгое время. Сила привычки, привязанности действительно поражает, сводит с ума. А Тао и правда с ним легче, может даже лучше.