Исступленная тьма

«Это случается, когда и вовсе не ждешь. Когда их руки в крови и дрожат мышцы»

***

   Когда Хоук просыпается, в комнате тепло, открыта дверь и скупо горит свеча. Она не может припомнить ночи, когда бы ей не снилась Бетани, но сегодня Тень не прерывала ее сновидений. Хоук просыпается с легкостью. И, проснувшись, откуда-то знает, что он не останется.    Такое ощущение создают открытая вечерним ветерком балконная дверь, всю ночь горевшие в комнате свечи, его поза на краю кровати, пальцы, едва касающиеся ее руки, когда она открывает глаза, встречаясь с ним взглядом.    Хоук ничего не говорит, увидев его полностью одетым и ждущим ее пробуждения, но что-то, казалось, оставленное еще в Лотеринге, заставляет ее прикрыть простыней грудь, когда она садится. Фенрис краем глаза замечает безотчетное движение, но молчит. Хоук тут же трет глаза и оглядывает комнату в рыжем свете свечей, а потом возвращается взглядом к Фенрису. Тот поджимает губы и смотрит на ее руку, вцепившуюся в простынь.    — Я… — голос грубый и срывающийся, и Хоук задается вопросом, сколько он сидел, репетируя речь, прежде чем она открыла глаза. Но она никак не отвечает. Только смотрит на него. Почему-то она знает, что он не останется.    Фенрис снова смотрит ей в глаза.    — Я вспомнил все.    Хоук чуть хмурит брови и сильнее сжимает на простыни руку.    — На секунду, — откашлявшись, продолжает он. Пальцы скользят по ее руке, но она не отрывается от простыни. — На секунду я вспомнил все. А потом воспоминания исчезли.    Это было похоже на росчерк пламени перед глазами. Будто бы он задул свечу, и на место, где горел живой, яростный и бесконечный огонь, внезапно опустилась тьма, а в глазах отпечатался секундный контур мигнувшего отсвета. Достаточно, чтобы задуматься, было ли пламя. Разум тянулся за воспоминаниями, но они исчезли, не позволив за собой последовать, оставив перед глазами долгий образ, после которого возникало больше вопросов, чем ответов.    Взгляд Хоук падает на простирающиеся по его предплечью татуировки, и она свободной рукой неуверенно тянется обвести линии.    — Было больно?    В ее голосе слышатся беспокойство и задумчивость, а по ореховым глазам при встрече с его уже видно, что она знает ответ.    Фенрис вздыхает.    — Нет. И да. Не эта боль меня… расстроила.    Ее ладонь успокаивающе скользит по его и возвращается на колени. Хоук облизывает губы.    — Но ты расстроен.    Фенрис поднимается и проходит к открытому балкону, одной рукой опираясь на каминную полку — свет пламени рядом с ним меркнет. Он поворачивается к ней спиной, поэтому Хоук не видит страдальческую нерешительность на его лице.    — Прости. Я не думаю, что смогу это сделать.    Когда она отвечает, ее голос звучит тихо и выжидающе.    — Я думала, ты хочешь вернуть память.    Но что-то подсказывает Хоук, что это пустое заявление, пустое предложение, чтобы заполнить пространство, которое он не пересечет. Пока нет. Но лучше так, чем смотреть ему в спину.    Фенрис оборачивается, через плечо ловя ее взгляд.    — Не так. Не… — он тяжело сглатывает и отворачивается к темнеющим садам Верхнего города под ее балконом. — Я не хочу, чтобы воспоминания о твоих прикосновениях были запятнаны, — и тогда он понимает, что, назвав его эгоистом, Хоук была права. Но он не знает другой жизни и думает, что, наверное, совершил ошибку, сегодняшней ночью разделив с ней постель.    Шелестит ткань — закутавшись в простыню, Хоук поднимается с кровати и встает с Фенрисом рядом. Она не прикасается, не смотрит на него. Она стоит и дышит вместе с ним. Оторвавшись от камина и повернувшись к Хоук, он ожидает увидеть гнев в ее взгляде, но он искажен изнеможением, не имеющим ничего общего с телесной усталостью.    — Останься, — тихо, хрипло выдыхает Хоук.    Фенрис поднимает руку, чтобы пройтись по ее плечу, но замирает, заметив влагу в уголках глаз. Она шмыгает носом, сглатывает, смаргивает слезы, и вот ее лицо такое же пустое, как голос:    — Останься.    Она никогда не поймет, что творит с ним этот шепот, но Фенрис уже разворачивается к двери.    Откуда-то Хоук знала, что он не останется.

***

   — Так какой демон успел с самого утра тебя укусить, Хоук? — интересуется Авелин, убирая меч в ножны.    Хоук хмурится, но не отзывается, молча закрепляя на спине посох. Ядовитый паук, в которого она только что отправила необычайно яростные языки пламени, все еще визжит в предсмертных муках, и перед ними умирают последние твари. Изабела прекращает обирать мертвого шахтера и насмешливо вскидывает бровь:    — Очевидно, не тот, который знает, как производить хорошее впечатление.    Андерс от отвращения морщится:    — Я бы, честно, обошелся без этого, Изабела, — от его рук над раненым локтем Хоук проливается сияние.    — Замолчи, потаскушка, — обрывает ту Авелин, — пока я не задержала тебя за непристойное и блудливое поведение, — но в ее тоне звучит веселье.    — Ой, конечно ты хочешь меня задержать, — с усмешкой парирует Изабела, поднимаясь с пола Пещеры мертвых. — Всегда знала, что ты обожаешь ролевые игры.    Авелин в ответ поджимает губы, но Хоук успевает их перебить.    — Может, мы просто зачистим этот переход, чтобы мои люди могли вернуться к работе?    Рана на локте затягивается, и из зависших рук Андерса пропадает магия. Но, когда Хоук решает отстраниться, он с осторожностью удерживает ее за локоть. Она разворачивается к нему с вопросом в глазах.    — Точно все нормально? — он понижает голос, чтобы их не услышали две спорящие невдалеке женщины.    Хоук хмыкает, но смягчается, заметив в его глазах беспокойство. Склоняет голову к Андерсу и чуть улыбается, хотя в глазах улыбки не видно.    — Спасибо, Андерс. Но да, все… все нормально. Ничего важного.    Он отпускает ее и, шагнув в сторону, движется с ней по проходу.    — Как скажешь. Просто знай, что мы беспокоимся, — маг кидает взгляд на переругивающихся впереди Авелин с Изабелой. — Как бы они ни вводили тебя в заблуждение, — он усмехается и взглядывает на Хоук, продвигаясь вглубь шахты.    Она небрежно пожимает плечами.    — Я просто… просто пару дней буду сходить с ума, а потом опомнюсь. Обещаю. Случаются вещи и похуже.    Направленный на нее взгляд Андерса мрачен.    — Случаются.    Его присутствие несет тепло и утешение, даже если Хоук знает, что лишь пара сердитых дней не принесет ей успокоения.    Но она права. Случаются вещи и похуже.

***

   Она учится, как смотреть на него, не смотря, как говорить, не разговаривая. И он учится, как принимать, что даже такое внимание им не заслужено.

***

   — Письмо от брата? — поколебавшись, стоит ли интересоваться, спрашивает Фенрис, потому как вряд ли она станет обсуждать это с ним.    Они все собрались за деревянным столом Варрика в «Висельнике». Весь стол загромождали кружки. Тепло расставленных по комнате свечей смешивалось со смехом и голосами, спокойствием оседая на теле Хоук, и после ее возвращения с Глубинных троп обстановка здесь заметно разрядилась. За столом Варрик с Изабелой учили Мерриль играть в покер, а Андерс с Авелин в то же время периодически вставляли замечания, завлекая всех в спор о тонкостях игры.    Хоук отодвинулась от стола, чтобы достать из кармана мантии письмо и прочитать его в относительном уединении. Фенрис не особо обращал внимание на карточные игры, что велись за столом, вместо этого наблюдая за Хоук, внимательно читавшей письмо. Ее лицо ничем не выдавало его содержания, но бумага была потертой, словно ее несколько раз складывали и разворачивали. То же письмо она читала и раньше.    Тихо задав свой вопрос, Фенрис не ждет ответа, но Хоук поднимает на него взгляд, поджимает губы и складывает листок, убирая его обратно в карман.    — Ага, — наконец отзывается она. — То, которое он оставил, когда ушел к храмовникам.    Фенрис кивает, оглядывая собравшихся за столом спутников. Поерзав на сидении, продолжает:    — Он больше не писал?    Хоук откидывается на спинку, кладя руки на подлокотники.    — Парочку писем. Писал он в основном маме, — она замолкает, окидывая его взглядом, и едко добавляет: — Тем более с магом ему общаться нельзя, да ведь?    Фенрис опускает глаза.    — Ты его сестра.    — Ага, но ведь это и нажьего дерьма не стоит по сравнению со скверной, которую я таю? — чуть поднимается голос Хоук, но она старается не привлечь внимание остальных. Прищурившись, Хоук осуждающе смотрит лишь на Фенриса.    Тот сквозь зубы втягивает воздух, в ответ глядя на нее со смущением в глазах.    — Я никогда…    Она подается вперед, впиваясь ладонями в подлокотники.    — Но ведь ты думал. Для чего еще нужны храмовники, кроме как держать в узде злодеев-магов. Спорим, ты просто ждешь, пока братец меня не выдаст. Не в первый раз ко мне повернутся спиной, — последние слова Хоук шипит сквозь стиснутые зубы и резко отталкивает кресло, привлекая всеобщее внимание, — смех за столом неожиданно стихает. Она в последний раз с яростью взглядывает на Фенриса и, швырнув монеты за выпивку на стол, выскакивает из комнаты.    Ребята недоуменно переглядываются. Фенрис вцепляется в подлокотники, сжав зубы. Андерс кидает карты на стол и впивается взглядом в эльфа.    — Какого демона ты ей…    — Еще слово, маг, — закипает Фенрис и, не глядя на мужчину, встает и направляется к двери. — Хоть слово.    Он выбирается на холодный ночной воздух и уже шагает в направлении Верхнего города, как с сердитым «Эй!» его за руку ловит Авелин. Зарычав, Фенрис резко поворачивается, но, увидев ее, скрестившую руки, успокаивается. Враждовать с капитаном стражи он никак не хочет.    — Что? — хрипло перепрашивает он.    Авелин вздыхает и опускает руки. Фенрис, если бы не знал ее, решил бы, что на ее лице проявилась мягкость.    — Четыре года, — просто сообщает она, будто считая, что Фенрис поймет, о чем речь. После вопросительного взгляда Авелин продолжает, не обращая ни малейшего внимания на голубое мерцание. — Понятия не имею, о чем вы разговаривали, пока она не вылетела… — стражница вскидывает руку, останавливая слова, готовые сорваться у эльфа с языка. — И это не мое дело.    Фенрис закрывает рот.    — Но что бы она в гневе ни сказала, пожалуйста, пойми, что злость пробуждает боль, — Авелин касается груди, словно бы подкрепляя сказанное. — Завтра будет четыре года со смерти ее сестры Бетани. Еще и Карвер далеко от дома…    Фенрис удивленно глядит на Авелин; из плеч уходит напряжение. Он отрывает от нее взгляд, переводя его на дорогу в Верхний город, которая ведет к порогу имения Хоук.    — Иногда, — вновь заговаривает Авелин, втягивая носом прохладный ночной воздух, и обхватывает себя руками. — Иногда хуже, чем оказаться без семьи, это оказаться с семьей, с которой не можешь быть, — многозначительно завершает она.    Фенрис оборачивается к ней, приподняв бровь, но она лишь пожимает плечами, растирая руки.    — Просто подумай, — на этих словах она возвращается в «Висельник». Фенрис остается смотреть ей вслед.

***

   Это происходит, когда они совсем не ждут. Когда они бегут по населенным призраками залам Бартранда, а вокруг свирепствуют голоса и одержимость. Когда каждый кричит от ярости, проворно работая мечами и посохами, а песнь лириума прячется за шумом ревущей в ушах крови. Когда его меч совершает пол-оборота в воздухе, перекрывая дорогу неистово бросающемуся на нее одержимому. Когда энергия ее магии ослепляет взрывами. Когда она знает, что не успеет, но одержимый перед ней оседает, и она видит зеленые глаза и мерцающую, окропленную кровью кожу. Зрение плывет, но у нее нет времени ни поблагодарить, ни сделать что-то, кроме как взмахнуть руками, завидев наемника с поднятой булавой. Из рук вырывается поток льда, сводя размах на нет, и тут же рядом пролетает болт Варрика, разбивая лед на кусочки.    И так продолжается и первую, и вторую, и третью волну. Когда каждое движение служит и извинением, и прощением — лишь только для них двоих. Когда руки утопают в крови, а мускулы дрожат от усилий. Когда существуют исключительно мужчина и женщина, и нет времени объяснять разгоряченное нечто, называемое эмоциями. Они ведают лишь битву и знают, как ее пережить. Когда тела замирают, а воздух выжигают магия и взрывы, они стоят бок о бок, а Варрик трясет обезумевшего Бартранда. Когда их взгляды встречаются, и она шепчет «Хорошо», когда его рука скользит в ее, и она учится принимать то, что ему нужно время. Когда там, где его не было раньше, появляется понимание, и сейчас они готовы больше. Это происходит, когда они совсем не ждут.

***

   Когда Хоук со спутниками натыкается на Фейнриэля в Тени, Фенрис совсем не думает, что так быстро предаст ее. Предательство давит на него. Именно оно вечером приводит его к ее двери. Фенрис несколько минут мнется у входа, сжимая и разжимая кулаки, пока Бодан случайно не открывает дверь и не врезается в него. Гном быстро извещает о приходе Фенриса, зовет Хоук со второго этажа и покидает имение, направившись на рынок. Когда Фенрис замечает ее на вершине лестницы, наступает мгновение молчаливого ожидания, — они смотрят друг на друга, не говоря ни слова, боязливо вдыхая воздух. Хоук отмирает первой, жестом зовет в библиотеку и в центре комнаты на столе зажигает свечу. Садятся они одновременно. Фенрис всегда терпеть не мог неловкую тишину.    — Я должен извиниться, — произносит он, опуская руки на стол. Они вместе сидят перед камином. — Поверить не могу, что в Тени я в мгновение ока повернулся к тебе спиной. У меня нет слов, чтобы искупить это, — его взгляд тяжелый, а руки до побелевших костяшек вцепляются друг в друга.    Хоук пару секунд вглядывается в его напряженную позу, но, подумав, покорно вздыхает. Сейчас перед ними, между ними и позади них существует столько всего, что на мысли об искуплении не хватает времени. Она лишь пожимает плечами и откидывается в кресле.    — Все нормально, Фенрис. Это Тень. Там трудно чему-то верить, — за прошедшие годы она это выучила.    — Но ты твердо стояла на своих убеждениях. Ни разу не сдалась. Почему я оказался настолько слабым? — он смотрит ей прямо в глаза, и Хоук понимает, что не может дать никакого осмысленного ответа.    Вздохнув, она трет шею.    — Я не первый год знакома с Тенью. Если ты маг, она… никогда тебя не покидает, — прикусив губу, Хоук бросает на эльфа быстрый взгляд.    Фенрис опускает горячий взгляд на руки.    — И каждую минуту ты сталкиваешься с искушением?    В его голосе не слышно обвинения, только изумление. И поэтому Хоук продолжает рассказывать:    — Да, — она наклоняется вперед, положив руки на стол, чувствуя согревающее их тепло свечи. — Это как… не знаю даже… другой мир. Свободный, сильный и опасный. Потому что я знаю, как близко подхожу к смерти, каждый раз позволяя вырваться этой свободе, — Хоук прижимает ладонь к сердцу — под пальцами звучит успокаивающий стук.    — Не все маги настолько… невосприимчивы… как ты, — слова тверды и неумолимы. Несмотря на все то, что он в ней увидел. Но у нее нет другого пути. Пусть лучше он не сомневается в своих убеждениях и против нее, чем его ослабит неуверенность.    На Хоук не накатывает гнев, и она с удивлением осознает, что в это мгновение его не винит. Испытанное на себе должно было научить хотя бы понимаю, если не уважению к магам, но, кажется, только погрузило его в большее недоверие.    — И не все демоны настолько убедительны, — возражает Хоук.    Фенрис разглядывает ее из-под полуприкрытых век.    — Ты думаешь, я не способен сопротивляться демонам, — слова звучат утверждением, но сам он все же сомневается.    — Нет, — отвечает Хоук, качая головой. — Трудно объяснить, если ты с этим не жил. Давай… давай я начну с начала, — она протягивает руки, открыто предлагая выбор, и в ее лице ничто не говорит Фенрису, будто она подумает о нем хуже, если он откажется. Но эльф молча кивает, побуждая продолжить. Им движет не только любопытство, но и необходимость понять, почему сны наполняет песнь лириума, слова которой он не знает и почему тени внутри успокаивает лишь жар ее прикосновений и проницательность взгляда.    Хоук сглатывает ком в горле и, втянув воздух, объясняет то, что и сама понимает не полностью.    — Ты же слышал о Песне Света? Или хотя бы важные отрывки, о которых твердит Церковь? — на вскинутую в изумлении бровь Хоук лишь закатывает глаза и продолжает, сопровождая слова взмахами рук. — Ладно, честно, я не из верующих, но отец хотел, чтобы я выучила основы. Говорил, важно знать, к какими доводам против магов обычно прибегают. И что не следует понимать слова Создателя только как пропаганду фанатиков.    Хоук поднимается с кресла и меряет ковер библиотеки шагами.    — Церковь учит, что Создатель сотворил перворожденных по своему образу, но после разочаровался. Он дал своим детям мир без сути и борьбы и увидел, что они ничего не создали. «По вашей воле свершается всё. Но вы ничего не делаете. Царство, что Я даровал вам, бесформенно и изменчиво. И понял Он, что совершил ошибку».    Фенрис неприкрыто удивляется, услышав дословную цитату из Песни. Лишившись дара речи, он наблюдает за шагами Хоук, которая жестами подкрепляет слова.    — Поэтому Создатель сотворил человека, а в нем — противоположность всему: для земли море, для тьмы свет, и все силы стали бороться друг с другом. Такова природа человека. И в Песне говорится, что молвил Создатель: «Вам, мои рождённые вторыми, даю такой дар: да пылает в вашей душе неугасимое пламя, всепожирающее и ненасытное. Из Тени Я сотворил вас, и в Тень вы будете возвращаться каждой ночью во сне, чтобы всегда помнили Меня». Видишь, — Хоук разворачивается, ловя взгляд Фенриса, и кладет руки на спинку кресла, — Тень намного ближе к Создателю, чем мы, нам о таком только мечтать. А духи Тени лишь стараются снова добиться благосклонности Создателя, вселяясь в его вторых детей, людей. Во снах, в мире Тени мы приближаемся к нашему создателю. А духи стремятся к своему создателю, завладевая его гордостью.    У Хоук от горячности краснеют щеки, слова льются быстрым, взволнованным потоком, наполняя теплый воздух, и Фенрис не может отвести от нее взгляд.    — Магия — это дыхание Создателя, которое пересекло Завесу, чтобы разделить наши миры. Она в нас всех. Поэтому на крови удаются сильнейшие заклинания. В ней — магия. Так же, как магия в лириуме в Тени. Лириум и кровь — перекрещивающиеся пути между Тенью и миром смертных, и в каждом есть настолько сильная связь, потому что каждый стремится принадлежать творцу, желает, чтобы тот его принял. Найти цель и причину существования. Может, и не моя вина в том, что я этого хочу, а вина Создателя, что наделил меня «неугасимым пламенем», которое требует больше, чем я могу дать? И хотя я знаю, что духами движет та же цель, что и мной, я все равно понимаю разницу между нашими мирами. Все равно понимаю, что в поисках Создателя могу потерять себя. А я не согласна уступить. И это понимание делает меня сильной, — заканчивает она чуть дыша, с горящими искренностью глазами и волнением на лице, которое повергает Фенриса в трепет.    — И может быть, — тихо, неуверенно раздается ее голос, пальцы с силой сжимают кожу кресла. Фенрис невольно подается вперед, чтобы лучшее ее слышать. При взгляде в его глаза Хоук сглатывает, пусть и понимает, что лучше уж иметь убеждения, чем правильные убеждения. И не важно, если ее слова не возымеют действия, потому что для нее самой они имеют смысл. — Просто может быть, что маги ближе к Создателю, чем все думают.

***

   Иногда ночами Фенрис размышляет, стоит ли ворошить прошлое.

***

   — Создатель, я думал, Хоук приглашает меня на свидание! — на середине истории признается Донник. Собравшаяся за столом компания разражается смехом. Авелин улыбается и прикрывает ладонью румянец, другой держа Донника за руку. Раскрасневшаяся Хоук встряхивает головой и отпивает из кружки. Вытерев рот, она нетвердой рукой тычет в Авелин.    — Вы, барышня, не оставили мне выбора, — хмыкает она, блеснув улыбкой.    В честь помолвки капитана стражи в Висельнике сегодня играет веселая музыка.    Изабелла опускает кружку и вытягивает из-под стола ноги.    — Так, я уже готова танцевать. Варрик?    Заслышав свое имя, гном заканчивает с выпивкой и поднимается из-за стола, в груди у него клокочет смех.    — Уговорила, Ривейни, но следи за руками. Бьянка из ревнивых.    Изабелла притворно вскрикивает, прижав ладонь к груди.    — Да я бы никогда, Варрик!    Но она лучезарно улыбается, ступая по полу, и с них уже берут пример Авелин с Донником.    — Моя леди?    Внимание Хоук привлекает протянутая к ней рука, и, подняв взгляд, она видит перед собой тепло улыбающееся лицо Андерса. Она принимает его руку и, поднимаясь со стула, качается, оказываясь в его руках. Они смеются и присоединяются к танцующим.    Оттуда, где у стойки сидит Фенрис, видно и хорошо заметно, что руки Андерса слишком уж удобно располагаются на ее бедрах, их тела слишком уж близко, и ее улыбка слишком уж яркая.

***

   — Погоди, погоди. Его зовут Дюпюи? — взлетают у Хоук брови, но при взгляде на Эмерика она не может сдержаться и прыскает в кулак. Фенрис закрывает лицо ладонью, и Хоук молча размышляет, кощунственно ли смеяться над храмовником.

***

   Ему нечего сказать, невозможно подобрать осмысленных слов в этой ужасной куче слишком-поздно и не-достаточно. Не существует слов, которые могут помочь, — только лишь оскорбить ее горе. Поэтому он стоит перед ней, а Хоук сжимает голову руками и бесконечно шепчет: «Мама». От потухших свечей больше не исходит тепла. Шелковые простыни больше не приносят успокоения. В руках не хватает силы стереть слезы, поэтому те беззастенчиво падают и бесконтрольно стекают по щекам, и трясутся плечи.    Но он не может просто стоять, поэтому молча садится на кровать рядом. Прохладный ветерок с открытого балкона напоминает о ночи, когда она просила остаться, а он повернулся к ней спиной. Он отводит взгляд от распахнутых дверей и внимательно всматривается в ее дрожащее тело. Она к нему не тянется. Не прислоняется. И, нерешительно коснувшись ее плеча, он готов поклясться, что Хоук чуть дергается. Но движение едва заметно, и ей совсем плевать на него, поэтому она не шевелится, когда он увереннее обхватывает ее за плечи. Пока она рыдает в его руках, влажный воздух забивает ей легкие. Его ладонь скользит по спине, поднимаясь к шее. Фенрис сглатывает ком и на секунду решает, что, наверное, зря пришел к ней сегодня.    Он не успевает передумать, а Хоук отрывает от рук лицо и заглядывает прямо ему в глаза. Фенрис замирает. Ее боль нельзя назвать блистательной, а слезы — магическими или изысканными. В ее глазах читается горькая, неподдельная уязвимость, а горло сорвано криками. Трясутся руки. Ее скорбь не прекрасна. Дрожа, она втягивает воздух, в горле застревает икота, в голосе грозят прорваться слезы. И вдруг ее голова оказывается у него на коленях, и Хоук прижимает ткань к лицу, пачкая одежду слезами, соплями, пытаясь заглушить вой. Пальцы Фенриса путаются в темно-рыжих прядях, и нет ничего романтичного в свете луны, освещающей ее волосы. Свет падает лишь резко и странно, и от этого Фенрис быстро убирает руку ей на шею и проводит по лопаткам, надеясь успокоить, хотя знает, что движения его далеки от нежных.    Поэтому он делает, что знает. Делает, что чувствует, и его руки грубо и неожиданно хватают ее за плечи и тянут вверх: ее глаза застилают слезы, а со щеки все еще не исчезли засохшие капли крови Квентина; между всхлипами она глотает ртом воздух и дрожащими пальцами утирает нос. Подчиняется его движениям, потому что одуряющая боль в груди не позволяет поступить по-другому. И ее не волнует, что он может ненавидеть ее в таком состоянии. Какой-то частью души она этого даже желает.    — Хоук, — она еще ни разу не слышала, чтобы ее имя произносили так. Словно бы песнь, к которой она привыкла, но не в силах вспомнить, и та вызывает на глазах новые слезы, отчего Хоук с силой зажмуривается под требовательным взглядом зеленых глаз. Но Фенрис ей не позволяет.    — Хоук, — повторяет он увереннее, встряхнув ее за плечи, чтобы она открыла глаза. И он может ощутить соленый вкус ее слез, коснувшись губами щек. Но этим ее не удержать, и пальцы Хоук впиваются ему в грудь, когда биение сердца переходит в горло, и она не в состоянии выдавить четкого, целого слова. Поэтому Фенрис запускает ладонь ей в волосы и прижимается ко рту.    В поцелуе нет ни капли нежности, в скользящем языке — ни капли мягкости. Удерживающие ее лицо руки не несут спокойствия, да и сам Фенрис отнюдь не ласково вжимается в ее тело. Но всхлипы стихают, проходит дрожь, и ничто не может оторвать эльфа от ее губ.    Когда она неожиданно отстраняется от него, пальцами вцепившись в его руки, чувствуя, как его дыхание опаляет щеку, то находит в темноте его взгляд и не понимает, что говорит, пока комнату не заполняет ее голос:    — Останься.    Этот шепот творит с ним то, чего она никогда не поймет, и Фенрис уже вновь наклоняется к ней, уже выдыхает ей в рот, и они вместе дышат в исступленной тьме.    Откуда-то Хоук знала, что он останется.