ЖЕМЧУЖИНЫ

Гейл — это тайна. Его голос звучит иногда настолько индифферентно, как будто ты умер и слышишь над собой монотонные причитания священника пресвитерианской церкви, вынужденного в полном одиночестве готовить тебя к встрече с Господом. Ему очень часто хочется грубо сказать: «Заткнись, нахуй!» Но с таким же успехом можно сказать: «У моей тети Марты алопеция», — Гейл будет над этим одинаково ржать. Когда Гейл смеется, Рэнди вспоминает, что они оба из Джорджии. Потому что его смех так заразителен, так красив и мелодичен, но, блядь, так тих, что кажется, будто Гейл забыл его дома, и он реально доносится из другого штата. Иногда тело Гейла бывает твердым и неприступным, как скальный массив Стоун-Маунтин, иногда мягким, как арахисовое масло, размазывающееся по любой удобной поверхности, а иногда оно непостижимым образом парит в воздухе, и тогда Рэнди кажется, что он снова попал домой, в Альфаретту, в прекрасный персиковый сад мистера Кинкейджа. Сейчас Гейл сидит, растекшись по дивану, словно то самое масло, и пытается делать серьезное лицо. Ну да, мистер Великолепный, знаем мы все эти ваши штучки — нести полную чушь с вдохновенным лицом или рассказывать анекдоты этим своим замогильным голосом, напрашиваясь на «заткнись, нахуй!». Гейл любит вести себя так, как будто он — великая тайна, хотя на самом деле это не так. Рэнди совсем другой. Он открытый, весь как на ладони — любой может заглянуть и увидеть эти его ежегодные встречи Рождества с семьей и многочасовые телефонные разговоры с подругой. Он тоже любит пошутить, но так, что все ржут еще до того, как он скажет хоть слово. У Рэнди голубые глаза и длинные ресницы, которыми он умеет хлопать так искренне, будто совсем не умеет врать. — Что будем делать? — интересуется Рэнди, завороженно глядя на мелькание каналов на телеэкране, от которого у него кружится голова, и к горлу подкатывает тошнота со вкусом арахисового масла. Гейл отшвыривает пульт в угол дивана и встает. — Будем пить пиво и играть в бильярд. — Потрясающее разнообразие! Гейл ржет. Так проходят почти все их выходные, свободные от обязательных корпоративных сборищ и презентаций. Рэнди приходит к Гейлу, и они играют в бильярд и пьют пиво до глубокой ночи, а иногда и до утра. Гейл лениво перемещается к холодильнику и выуживает оттуда две упаковки пива — убойный Труа Пистоль для Рэнди и безалкогольный Молсон для себя. Рэнди ехидно хихикает. Гейл закатывает глаза и пожимает плечами. Рон запретил ему употреблять алкоголь из-за того, что у него «мешки», и гримеры потом ничего с ними не могут поделать. «У Брайана должны быть мешки, он бухает каждую ночь!» — пытался возразить Гейл, но Рон его быстро заткнул, сказав, что Брайану должно быть двадцать девять, а не сто сорок. «О'кей, я выгляжу, как мудак», — сказал Гейл и перешел на безалкогольное пиво. И хоть мешки и остались на своем месте, это был компромисс. Три партии и три бутылки пива на каждого. — Сегодня ты ужасно играешь, брат, — констатирует Гейл и приобнимает Рэнди за плечи. Никогда еще Гейл не называл Рэнди братом, и он не знает, как к этому относиться, равно как и к его руке на своей спине. Возможно, это просто так, как у футболистов, например, или других каких-то спортсменов, которые встречаются, стукаются головами, локтями, ладонями, обнимаются и называют друг друга «брат», — у Гейла это вышло так же естественно. — Это потому, что твое пиво — безалкогольное, а мое нет. Ты просто споил меня, чтобы обыграть, мухлевщик! — Кто, я? — возмущается Гейл и, картинно изогнувшись, укладывает в одну лузу четыре шара подряд, причем дуплетом. Рэнди нечего сказать, Гейл действительно играет как бог, но, черт возьми, признать это ему не позволяет то самое веселое бешенство, которым пенится в крови выпитый девятиградусный Труа Пистоль. — Зато, — Рэнди выдерживает многозначительную паузу, подтягиваясь на руках и усаживаясь на бильярдный стол, — меня не тошнит после четырех бутылок пива, и в любое утро я выгляжу вполне фотогенично. Потом, глядя Гейлу в глаза, улыбаясь и кивая на безалкогольный Молсон, одними губами: — Мухлевщик. — Лузер! — громко ответствует Гейл и тихо смеется. Привет, родная Джорджия, мы все твои неблагодарные дети.