ЖЕМЧУЖИНЫ

Гейл для Рэнди ассоциируется со многими вещами. Возможно, он потому и влюбился в него, что тот напоминает ему то, что он любит. Шоколадный пудинг, бейсбол, Рождество… Персиковый сад мистера Кинкейджа, Джорджию, Doom… Ощущения счастья и удовольствия, испытываемые Рэнди в присутствии Гейла, такие же точно, как и от всех этих милых его сердцу вещей. Но Гейл это еще и то, о чем Рэнди никогда раньше даже и подумать не мог, что оно ему может нравиться: кашель от косяка, Одри Хепберн, разноцветные улитки носков под занавеской… Гейл — это бесконечно переснимаемые сцены секса, убийственный храп, утренняя щекотка. Гейл — это член. Собственный член Рэнди, вот так. Потому что стоит Рэнди увидеть Гейла, как он тут же начинает чувствовать свой член. И с этим ничего невозможно поделать. Сегодня Гейл — это взлохмаченные волосы и белый мохеровый свитер с высоким горлом. Зеленое кресло, расслабленная поза, задумчивый взгляд в никуда. Рэнди любит вот так вот просто сидеть и молчать вместе с Гейлом. Читать какую-то книжку и краем глаза следить за ним, как бы убеждаясь снова и снова, что да, он действительно тут. Гейл долго сидит, не меняя позы, затем вдруг — вжик — Рэнди слышит звук открывающейся молнии. Поднимает глаза и видит соблазнительную улыбку Гейла, которая напоминает ему о том, что Гейл — это член. — Эй, Харрисон, иди-ка сюда. Рэнди молча смотрит ему в глаза и не двигается. Блядь, Гейл — это ЧЛЕН и статическое электричество, быстро заполняющее комнату. — Зачем бы это? Гейл откидывает голову на спинку кресла, волосы падают ему на глаза, он кажется сонным. — Затем, что у меня не такой уж длинный язык, чтобы достать до тебя, а у тебя не такой уж длинный член, чтобы достать до меня. — Логично, — соглашается Рэнди и облизывает вмиг пересохшие губы. Гейл — это рот и умелый язык. Вот так вот, сидя в зеленом кресле, с расстегнутыми штанами, лаская свой возбужденный член одной рукой и тиская задницу Рэнди другой, он делает с Рэнди ту вещь, которую тот не сможет забыть и будет любить до скончания века. Рэнди стоит перед креслом со спущенными до колен джинсами, вцепившись руками в волосы Гейла, не потому, что боится упасть, а потому, что хочет к нему прикасаться, чувствовать, направлять. Волосы у Гейла жесткие и вьющиеся на концах, и Рэнди тянет и тянет за них, пытаясь контролировать свои стоны и непроизвольное желание усилить толчки в податливый рот. Гейл — это галлон слюны, стекающей по стволу и яйцам куда-то в джинсы. Это вакуумный насос, глубокая глотка, упругие губы. Когда Рэнди уже готов кончить, ему хочется сказать «хватит», но вместо этого он говорит «Гейл» и продолжает упорно вбиваться. И тот не отстраняется, не протестует, потому что Гейл — это оргазм. Потом Рэнди долго целует Гейла, притянув за затылок, собирая свой вкус с его губ, как бы благодаря. Он сдерживается и молчит, но на самом-то деле хочет кричать на весь свет, что сходит с ума каждый раз, когда Гейл позволяет ему кончать себе в рот. Гейл — это импульс, разряд, остановка сердца. Выдох, стоны, звук мокрых шлепков тела о тело. Просто секс — быстрый, медленный и не очень. Разный. Гейл — это спина. Он сам сто раз говорит всем, что самое главное в жизни — чесать, когда чешется: «Когда у меня чешется спина, если мне ее не почешут, я просто умру». А Рэнди с готовностью чешет и спрашивает: «Ну как, теперь ты счастлив и готов продолжать жить?». Все ржут, конечно. Они не знают, что эта спина бесконечна. Что этой ночью Рэнди лизал ее всю, начиная от шеи, вниз, вниз, долго-долго — до самой задницы, и потом внутри. И чуть не умер, когда увидел, что спина Гейла покрывается потом, когда услышал развратные стоны, как в порно, почувствовал, как эта упругая дырка сама пытается насадиться на его усталый язык. — Кто-нибудь еще знает, какие звуки ты издаешь, а? — Никто не знает, заткнись. Я и сам не знал до тебя, придурок. И Рэнди готов его проглотить, всасывая в себя долго-долго, все километры любимого тела и, конечно же, всю бесконечность спины. Вот за эти все вещи он любит его. И поэтому хочет, чтобы именно Гейл, а не кто-то другой, был с ним рядом в постели и в жизни — всегда и везде. Из-за того, что Гейл — все это, Рэнди чувствует себя с ним комфортно, правильно, спокойно и счастливо, черт подери! Из-за этого готов возиться с ним вечно, терпеть его странности, юмор, занудство и лень. И прощать все-все, за одну только фразу «кончаю, прикрой», сказанную быстрым шепотом в ухо, во время съемок, у всех на виду. Гейл — охуенный актер. Играть бездушного ебаря с этим своим лицом примерного мальчика из хорошей семьи — непросто. Но он отлично справляется, браво, уровень — бог. Как, впрочем, и во всем остальном — улыбаться, спать днем, убиваться на съемках, пить, как не в себя, идиотничать, ржать. Однажды он говорит Рэнди: — Блин, ты в сто раз лучше играешь, чем я! — Да не ври! — Я серьезно. Ты лучше играешь и точка. Но я не к тому, что это меня задевает, а есть чему поучиться, детка, я это люблю. Знаешь, как я успешно закончил колледж? — Нет. Как? — Сидел с самым умным учеником в классе и списывал. — Врешь! Гейл ржет. Потому что он врун и шутник, каких мало. А Рэнди, зная его столько времени, так и не научился отличать его правду от лжи. До сих пор. Потому что Гейл не человек, он — планета. И важно не столько то, что на поверхности, сколько то, что внутри. Все эти нефть и золото, и самоцветы, которые при обычном взгляде не видны никому. Когда Рэнди проникает в него языком или членом — он как шахтер. Как спелеолог, геолог, геодезист. Гейлофизик и гейлохимик. Гейлограф! Просто Гейл — это Гейл. Он — все это. И наверняка ведь он что-то еще. Как космос. А если он космос, то Рэнди — Джон Гленн!