ЖЕМЧУЖИНЫ

— Фу, Гейл, как ты можешь это слушать? — Рэнди возмущенно вынимает из уха и откидывает в сторону один из наушников Гейла, которым только что воспользовался, чтобы понять, чем он там так наслаждается полдня. Гейл тихо ржет и вставляет наушник обратно, манерно прикрывает глаза и начинает подпевать «sex down, baby», покачивая головой в такт слащавой песенке, которую крутит его плеер. А Рэнди застывает, любуясь ленивой грацией движений раскинувшегося на шезлонге тела, золотом песчинок на загорелой коже, кольцами мокрых волос… — Извини, детка, что это не Моцарт. Блядь, вот так просто. Извини, что это не Моцарт. И вроде бы ничего такого не сказал, но в то же время танком прошелся по Рэнди — по его пристрастию к классической музыке, по его образованию, тонкой душевной организации и даже тому, что он гей. Ровно десять секунд Рэнди раздумывает, не обидеться ли ему и не уйти ли, послав подальше Гейла, ну вот хотя бы в сторону той колоритной парочки, расположившейся на камнях. Он так и не успевает принять решение, потому что Гейл внезапно встает и начинает снимать плавки! — Что ты делаешь? — А что? Разве не ты обещал мне нудистский пляж? К тому же, мне кажется, что я вспотел. Гейл — это какой-то пиздец. Рэнди совершенно не может привыкнуть к этим его внезапным выходкам. Да, согласно проспектам, это нудистский пляж, и он уговорил Гейла приехать сюда. Но, черт возьми, он сам не был готов к тому, что этот хваленый Ханланс Пойнт окажется обычной гейской тусовкой! Наметанным глазом Рэнди сразу определил характер местных отдыхающих, как только попал на пляж, несмотря на то, что все были вполне себе даже одеты. А потом только и делал, что ревниво подмечал каждый заинтересованный взгляд, брошенный на Гейла, кожей ощущая чужое вожделение, направленное на него. — Мне нужно принять душ, — говорит Гейл, оглядываясь и наслаждаясь производимым эффектом. — Я весь чешусь. Конечно, ему надо в душ. Рэнди видит, как заинтересованно приподнимают очки загорающие рядом парни, и как поворачиваются в сторону Гейла головы играющих в волейбол. Плавки тоже непременно нужно снять здесь, а не в душевой. Чертов Гейл! И чертова его привычка постоянно быть в центре внимания! — Ну что ж, удачи. — Будешь скучать? — Конечно. Но буду крепиться. Если через час не вернешься, придется вызвать полицию. — Если я не вернусь, приходи за мной. Или… — Гейл улыбается и добавляет значительно тише: — …пойдем вместе? И возмущение Рэнди вмиг трансформируется в истерическую радость. Блядь, он никогда не может ни в чем отказать Гейлу. Не может сказать «нет» — всегда только «да». И это — «да», и то — тоже «да». «Тебе нравится так или так? Или по-другому?» Да, да, да! И так, и эдак, и по-другому! Он мучительно перебирает все эти «эдак и по-другому» всю дорогу до душевых, переступая через чужие пляжные принадлежности и упорно глядя на сверкающую белизной совершенно голую задницу Гейла, гордо шествующего впереди. Они не раз уже принимали вместе душ после съемок. Но никогда это не было так, как сейчас. Ведь совершенно очевидно, что идут они туда вовсе не мыться. И, о боже, где? В общественных душевых на гейском пляже! Под прицелом сотни заинтересованных глаз. Рэнди заливается краской от всех этих мыслей, и в то же время чувствует, как от возбуждения пересыхает во рту и покрывается испариной лоб. — Давай, помоги мне намылиться, Рэнди, ты ж понимаешь, что у нас не так много времени. — Да. Он выдавливает из дозатора мыло и начинает размазывать его по плечам Гейла. Намыливает спину и поясницу, сосредоточенно мылит задницу, просовывая ладонь меж двух половинок, дальше — бедра, крепкие ноги, лодыжки… Рэнди понимает, что это не последний раз, когда они будут трахаться в душе, но никогда больше это не будет так неожиданно и охуенно, как в этой тесной незакрывающейся душевой. Гейл поворачивается, и Рэнди намыливает его возбужденный член, и от этого сам возбуждается еще больше. Как будто можно еще больше — куда? Только взорваться и вывернуться наизнанку, только взлететь! Они исступленно целуются под струями теплой воды. Сначала не могут приноровиться — носы будто стали больше в два раза, а языки неповоротливей и длинней. Но вскоре они находят свой ритм, раньше, чем это начинает бесить. И вот уже непонятно, кто где: чьи руки, чей член, кто стонет, кто дрочит, кто трахает, и кто кричит — «да, так, сильнее, ох, блядь!» Все происходит так быстро, за считанные минуты, но так насыщенно, что если перечислять все испытанные ощущения — не хватит и дня. Да и кому, нахуй, уже это надо, когда ты расслабленно клеишься спиной к стене и тупо ждешь, пока вода смоет с твоего члена сперму, а заодно вернет краски в твой временно выцветший посторгазменный мир. — Блядь, ты так скользи-и-ил, — лениво тянет Гейл. — Да похуй, — ответствует Рэнди, закрывая глаза и подставляя лицо под струи воды. — Sex down, baby. — Пошел ты! Если кто-то свистнул твой плеер, я буду рад. — Да кому, нахуй, нужен мой плеер, — ржет Гейл, намыливая живот. — А вот из-за плавок, могли и подраться. Все-таки AussieBum. Это «AussieBum» становится их секретным словечком, пусковым механизмом для того, чтобы начать истерически ржать в самых неподходящих местах. А еще «sex down, baby», как намек на все то, что на пресловутом Ханланс Пойнт им пришлось пережить. Когда в понедельник они приходят на грим, Ингрид, глядя на царапины и следы зубов на шее Гейла, возмущенно интересуется: — Харольд, ты что, вытираешься наждачной бумагой? И Гейл, не особо смущаясь, в ответ: — Нет, я завел себе парня. Он фермер. — И что?! — Как что, Ингрид? Он фермер, он мачо. Он бреется только на Пасху, вот что! И они с Рэнди просто помирают со смеху, без всяких там плавок и песен, просто переглядываются и опять вместе ржут. И чувствуют себя в этот момент на вершине мира.