Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

FOUR MINUTES.* — Стив…       Шон обернулся. Рой мялся в дверях, не решаясь войти. Он смотрел в пол, и Стив видел, насколько он подавлен. — Проходи. Выпьешь?       Казалось, Маккена не расслышал вопрос. Шон сел за стол, указав другу на диван. — Я слушаю. — Знаю, ты не рад мне, — начал Рой, но тут же осекся. — Ты ведь пришел не за тем, чтобы это узнать. Верно?       Маккена поднял воспаленные глаза. — Знаю, что я… — Оставим это. Давай сразу к делу. Чего ты хочешь? — тон Шона был жестким, хотя в глубине его души что-то протяжно завыло.       Тот медлил, а после встал и направился к двери. — Нет, ничего. Прости, я… Ладно, забудь.       Он уже открыл дверь, когда Стив окликнул его. — Рой.       Маккена вздрогнул, словно не ожидал. Он стоял, не оборачиваясь, сутулый и раздавленный. Казалось, он даже стал ниже ростом и лет на пятнадцать старше. — Выпей, — продолжил Шон. — И поговорим.       Повисла пауза. Вяло пережевывая время, стрелки на часах отсчитали несколько секунд. — Сядь. Я принесу виски. По-любому нам не избежать разговора.       Он направился к выходу. Рой невольно отметил, что его походка потеряла легкость, да и движения казались осторожными. Знаменитого энергетического фонтана не было, как не было и рвущегося через край куража. — Знаю, — через силу начал Рой, — ты вправе послать меня, и я не скажу ни слова, но Стив… мне больше не к кому прийти. То, что я сделал, — он запнулся. — Стив…       Маккена закрыл лицо руками и разрыдался. Перетянутые струны в душе Шона задребезжали в унисон. Он опустился на диван рядом с другом, нерешительно обняв за плечи. Он молчал, и Рой лишь чувствовал, как подрагивают его пальцы — Не гони меня, Стив. Я уже наказал себя с лихвой. У меня никого нет. Ты единственный, к кому я еще могу прийти. Мог бы прийти.       Шон погладил его по спине. — Это так, Рой. — Я бы расквитался с жизнью, но… — Это не решит проблемы и уж точно не поможет Энди. — Я должен найти его.       Имя мальчишки резануло слух. Маккена впервые услышал его с того злополучного дня. Они называли его просто «он», потому что… Наверное, это было не так больно. Имя парня слышалось объемно и тяжело, словно было заковано в тяжелую металлическую кожуру. — Давай так, — продолжил Стив. — Поезжай домой. Я приеду позже… — Не могу я находиться в этом доме! — взмолился Рой. — Я схожу с ума! Эта тишина… Там все…       Его голос сорвался. — Поживи пока у меня. Выспись. Прими снотворное. Там в ящике. Ты уже похож на зомби. Поговорим вечером. Поезжай. В таком состоянии ты все равно ничего не соображаешь.       Маккена уехал, а Шон опустился в кресло и замер. Все многократно усложнилось и теперь напоминало сложный узел, с заправленными внутрь концами. Энди исчез, Рой почти мертв, да и сам он едва жив. Страшная усталость давила на плечи, и Стив чувствовал, как сгибается под ней. Он понимал, что ему придется решать все проблемы в одиночку, а сил почти не осталось. Частный детектив, которого он нанял, рвал жилы, но пока ничего не мог сделать. Судьба мальчишки оставалась неизвестной. Суицидное настроение Роя добивало, да и его собственное изводило не на шутку. Ему захотелось напиться до обморока, чтобы ничего не чувствовать, ни о чем не переживать, и чтобы все провалилось куда-нибудь подальше.       Энди очнулся от боли. В щель приоткрытой вагонной двери просачивалась серость. Парень не мог сообразить, что это, утро или вечер. Сколько он пробыл в забытьи, тоже неизвестно. В вагоне тепло и пахнет навозом. Он не совсем понимал, как оказался здесь, и лишь мутные обрывки воспоминаний несмело всплыли в голове. Тело ныло, ссадины отдавались жжением, и отчаянно болела грудь. Обломки соломы прилипли к щеке, схватившись с засохшей лимфой. Очень хотелось пить. Еще хотелось умереть, потому что Энди только сейчас осознал, что произошло. Он вспомнил, что ночью его высадили на перрон на конечной станции. Как он оказался в вагоне с соломой, мальчишка уже не помнил. Он ощутил во рту иссохшую пустыню, попытался сглотнуть, но зашелся страшным кашлем, едва не потеряв от боли в груди сознание. Он слышал, как дышит. Поверхностно и тяжело, словно внутри распухло что-то, не пропуская воздух. Встать не удалось, и он еще лежал какое-то время. Наконец, приложив нечеловеческие усилия и потратив почти все силы, он поднялся. Его вело, и парень стоял опершись о стену, чтобы как-то привыкнуть к этому. Энди расстегнул куртку. Вся правая половина груди почернела. Ссадина спрела в мокрой одежде, распухла, покрывшись белым смешанным с сукровицей налетом. Мальчишка не мог даже плакать, тут же начиная кашлять, хотя очень хотелось. Он даже подумал, что лучше бы Рой убил его, чем теперь терпеть такие муки.       Энди почувствовал, что голоден. Нарастала жажда. Еще хотелось, чтобы его сшибла машина или переехал поезд. Потом вспомнил про десять долларов и отправился в сторону станции. Пахло свежими булочками, и мальчишка пошел на запах. Он казался божественным, переплетаясь в воздухе замысловатыми узорами. Маленькая придорожная кофейня с круглыми столиками выглядела сказочно. Теплый уют заботливо окутал парнишку, и он невольно улыбнулся. Энди купил булочку с глазурью и чай. Как любил. Эрл Грей с бергамотом. Есть оказалось невозможно. Губы кровоточили, а разбитые десны отдавались болью в зубах. Он украдкой размачивал сдобу и глотал, почти не разжевывая. Парень почему-то вспомнил про кафе, куда ходил с Роем в первый день знакомства. Салфетки с коричневыми тесненными на них кофейными зернами и пакетики с сахаром. А еще латте с пушистой пенкой в высоком бокале.       За окном темнело. Значит, он проспал весь день. Вечер густо рассыпал прохладу, и Энди почувствовал озноб. Видимо, он здорово простыл, два дня находясь в мокрой куртке, и теперь его трясет. Нужно думать о ночлеге и найти аптеку. На карточке кажется долларов шестьдесят, плюс те два, что он получил сдачей. Прохожие шарахались, но ему все же удалось узнать, что на автозаправке примерно в километре есть ночная аптека.       Ноги заплетались, но Энди уговаривал себя, что должен дойти до нее. Раз он не умер сразу, значит надо думать, как выживать. Дорога тянулась бесконечно, а вместе с ней потянулись и мысли. Спутанные, воспаленные, они всплывали пучками, висли, налепляясь одна на другую. Страшно хотелось курить, и он решил, что даже если сдохнет от кашля, так тому и быть. Темнота крала из-под ног дорогу, а пролетающие мимо редкие машины словно на мгновение срезали ее. Парень не знал, сколько времени шел, перед тем как, наконец… Автозаправка оазисом мерцала в темноте, словно парящий в бездне остров. Далеко. В целой вечности впереди. Еще немного. Потерпи. Уже совсем близко. Почти рядом. Энди уговаривал себя, хотя не верил ни единому слову. Внутреннего топлива нет. Кончилось, так же как и надежда. Ноль. Парень понял, у него нет сил сделать еще хотя бы один шаг. Он сел на обочине и замер. Что осталось от его жизни? Ничего. Пространство разделилось, и он не успел попасть ни в один из слоев. Заправка с ее огнями и аптекой справа метрах в трехстах, перед глазами бесконечная тьма, а сзади мимо несутся безразличные машины. Он как флюгер в перекрестье всех ветров. Застрял на месте, и они беспощадно треплют его. Боль такая, что кроме нее ничего. Она заглушает все. Не получается даже думать, и лишь слезы беззвучно текут по щекам. В голове в барабаны долбят демоны, и звон оглушает… нарастает… становится невозможным… Парень почувствовал, что утрачивает контроль над собой и реальностью. Его сознание словно свертывалось в воронку, устремляясь к голове волной сильного жара. Картинки, звуки, ощущения поплыли и…       Энди очнулся. Видимо, он потерял сознание, раз не помнил, что произошло. Холодная земля обжигает затылок. Господи! Он почти крикнул. Почему не позволяешь мне сдохнуть?! Неужели я столь грешен, что ты подвергаешь меня такому испытанию?! Пытки. Так трудно подняться. Сгинуть бы в кювете, и все сразу упростится. Человек без паспорта, имени, дома… Кому будет до тебя какое дело? Последнее, что у тебя еще есть — жизнь, да и она ничего не стоит. Так, грязная ржавая железяка в изъеденных дырах. Ни силы в ней, ни смысла. С днем рождения, Рой. Странно, мысль всплывает ватной субстанцией. Она теплая и мягкая. Как мечта во сне. С днем рождения, Рой…       Энди прислонился к столбу. Он почти дошел. Последние пятнадцать метров, словно пятнадцать километров… Не преодолеть. Люминесцентный крест с надписью плавится в воспаленном взгляде. Купить обезболивающие, чтобы просто начать думать. Ненадолго. Забыть об этих вращающихся колесах с ножами, раскрученных в груди. Парень отталкивается от столба. Идет по канату без шеста, того и гляди оступится и разобьется, словно под ним вечность. Он как наркоман. Между мирами. Не там, не тут…       Рой вернулся в студию. Он тоже как наркоман. Не помнит, как прожил эти последние дни. И вообще жил ли? Тело точно ватное. Ощущение, что распухли даже волосы и зубы. Он тоже между мирами. Это от запоя. Только измерения другие. Повсюду барханами грязь. С глади зеркала смотрит кто-то чужой. Заросший, помятый, постаревший. В ванной становится легче, пока взгляд не падает на стойку с полотенцами. Их два. Нож меж ребер, но тупой с зазубринами. Протиснулся сквозь кости, ерзает по сосудам, но не режет. Давит. Вытягивает. Больно. Дом кажется незнакомым, словно наполненным серыми сущностями. Они липнут, тянут жилы… Наверное, он сходит с ума. Щелкает автоответчик, сообщая потусторонним голосом о том, что… двадцать сообщений. Вдруг? Мысль обрушивается отрезвляюще. «Господин Маккена… какой-то там сержант… связаться с нами… банковская карта на ваше имя… для установления личности…».       Что такое смерть? И сколько у нее имен? Установление личности… Все равно что опознание… Это точно она. Холодная, жуткая… Бледный оскал беззубого рта… зловонное дыхание гнили… Роя парализовало, обездвижило, и только внутри разворачивает кольца огромный мерзкий червь. Мозг вдруг стал стеклянным и ясным. Кто-то разом упаковал мысли в коробки, аккуратно расставив на полках. Маккена стоял, открыв рот, словно что-то тяжелое ударило его по голове, неподвижно и часто моргая. Он боялся опустить глаза, опасаясь, что на месте телефона его ждет что-то ужасное. Рой неестественно повернулся, побрел к вешалке, достал из кармана сигареты. Он никогда не забудет голос сержанта, словно тот записался на подкорку и теперь оборачивается одним и тем же словом. Опознание. Маккена залпом выкурил две сигареты и нерешительно вернулся к телефону. Все тот же голос монотонно продиктовал номер, по которому необходимо перезвонить. Рой не записал его, потому что этот набор цифр он уже не сможет забыть. Записи три дня. Вечность. Все верно. Его просят явиться для установления личности неизвестного молодого человека, в кармане которого обнаружена банковская карта на его, Роя имя. Триста пятьдесят километров разделяют сейчас его и этого проклятого сержанта с банковской картой.       Наверное, прошла вечность перед тем, как Маккене удалось набрать номер. Бесконечность разорвалась монотонными гудками. Это чтобы было больнее. Невыносимо больно. Он сразу узнал голос. Путаясь в словах, Рой объяснил, кто он. Мужчина на другом конце провода объяснил: — Двадцать девятого апреля в три часа ночи наряд скорой помощи прибыл по вызову к неизвестному молодому человеку, который находился в крайне тяжелом состоянии, впоследствии приведшем к коме, вызванной лекарственной передозировкой. В три пятнадцать была зафиксирована остановка сердца… четыре… минуты…       Маккена ничего не понял, словно сержант объяснял ему что-то на забытом древнем языке. Слова воспринимались искаженно, и казалось, что кто-то пытается впихнуть их в узкие пустые ячейки в голове.       Рой гнал машину, не помня, как ехал. Он не видел ни светофоров, ни попутных машин на дороге, словно был один во вселенной. Остановка сердца… У него самого тоже не было сердца, потому что оно остановилось, но это неважно. Уже неважно, как неважно все, кроме этих двух слов. Остановка сердца… Не было ничего. Ни его, ни мира, ни дороги, потому что… Энди! Нет! Получалось, он жил еще два дня. Два. Дня. Триста пятьдесят километров… чтобы оттуда позвонили и сообщили…       Спина липла к сиденью, руки проскальзывали по рулю, будто его густо смазали маслом. Стрелки приборов испуганно жались вправо, дрожали, ожидая неминуемой катастрофы. «Моя жизнь сильно подорожала, раз ей можно оплатить две столь бесценные вещи». «Больше не могу, хоть убей. Все, что дальше — при встрече». «Обещаю не обижаться».       Визг тормозов, и машина пошла юзом, едва не вылетев в кювет. Брызги крови на лобовом стекле. Сбил какого-то зверя. Он мелькнул перед глазами, но было поздно. На Роя словно вылили ведро ледяной воды. Он вылез из машины, потому что почувствовал, что сейчас задохнется. Легкие сжались, как будто сквозь них прошел разряд в миллионы вольт, а когда начали расправляться, Маккена понял, что сейчас рухнет. Голова кружилась. По венам оборачивалась смесь ужаса и адреналина. Кровь почти закипала, изменяя сознание, и было очень жарко. Это слишком много: сбить уже второго, а самому ничего… Боже мой! Энди! Рой вернулся в машину и понесся дальше. Андроид. Почему-то он вспомнил слова Дика. Перезагрузка для самосохранения, и он все еще жив.       Городишко показался слишком длинным. Дома однообразно и нескончаемо тянулись вдоль шоссе. Где же этот проклятый полицейский участок? — Не ожидал, — признался сержант, — что вы приедете так быстро.       Маккена хотел что-то спросить, но у него попросту пропал голос. — У меня к вам много вопросов, господин Маккена. — Где он? — выдавил Рой загробным хрипом. — Хорошая новость. Мальчик сегодня утром вышел из комы.       Рой побелел. — Вышел из комы? Вы же сказали, что он… опознать…       Сержант поднял глаза и уставился на него. Тот сидел бледнее белого с открытым ртом и хлопал глазами, словно заело какой-то механизм. — Я сказал, установить личность… Господин Маке-е-на-а. — Он пощелкал пальцами у Роя перед лицом. — С вами все нормально? — Опишите его, — на одной ноте выдавил Рой, все еще не веря тому, что услышал. — Лет двадцать, худощавый, темноволосый. В джинсах и синей стеганной куртке. Ролекс… — Энди. Где он? — Маккене удалось переползти на соседнюю тональность. — В госпитале «Санта Лючия». — Могу я увидеть его? — Боюсь, что нет. Во-первых, сейчас уже поздно, а во-вторых… — Но вы же поможете? Я должен видеть его! Всего лишь минуту, а после любые вопросы.       Сержант не спешил с ответом. Он видел, как тряслись руки Роя и непроизвольно дрожали губы. Казалось, тот побледнел еще больше. — Хорошо. Я попробую.       Когда ему заменили ноги, Рой не помнил. Чувствовал только, что они не его. Прошла вечность, пока офицер договаривался с дежурным врачом. Казалось, лифт несколько раз обогнул земной шар перед тем, как открылись двери. На этаже разлились километры и килограммы стерильной тишины. Ни звука. Ни дуновения. Ночной мертвенный свет, словно это царство мертвых.       Маккена взглянул сквозь стекло. Энди. Что-то глухо обрушилось внутри него самого, заблокировав все жизненные процессы, и он не мог даже моргнуть. Парень спал. Голова чуть склонилась к плечу. Трубка качает через нос кислород. Капельница монотонно отсчитывает мгновения. Зеленая линия на осциллографе вскидывается, обозначая, что он жив. Первый раз Маккена увидел, как бьется его сердце. Столько раз слышал… это страшно. Энди изменился. Почти до неузнаваемости. Шрам от брови через скулу ко рту. Распухшие губы. Содранная обезображенная кожа на щеке, покрытая кровяной коркой. Иссиня-черная гематома во всю грудь справа. Разбитый локоть с корявой болячкой. Глаза закрыты, напряжение линии бровей, словно он морщится. Ресницы отбрасывают усталую тень… Помнишь, как они дрожали, когда он просыпался? Глаза прищуривались, скрывая веселые игривые зрачки. Он улыбался и тут же принимался рассматривать. Он любил рассматривать, а после касался пальцами волос. Он всегда так делал. Ты не замечал уже. Так ведь? Что же сейчас смотришь и не узнаешь эти пальцы? Энди выглядит старше. Много старше. Откинутые со лба волосы еще прибавляют лет, и парень кажется уже старше Роя. Вот он через стекло, словно в другом мире, и ты окупил его жизнью самое дорогое, как считал. Покрыл издержки. Хватило? Или нет? Но ему уже и дать больше нечего, потому что ничего не осталось. Остановка сердца. Четыре минуты. Но ведь ты не знал, что эти четыре минуты жил без него, потому что его не было уже нигде. Он и не хотел нигде быть. Ни с тобой, ни без тебя. Просто не хотел. И это его выбор. Или твой? Ну что, Рой? Нравится то, что ты видишь? Доволен, наверное? Чего тогда смотришь на безжизненно свисающую кисть? Обездвиженные пальцы. Траур под ногтями. Эти руки умели приносить столько удовольствия, готовить так вкусно, жестикулировать… А помнишь, как он курил? Брал сигарету указательным и большим пальцем, а Стив ругал его. Он исправлялся, но после забывал и снова так делал. Полоска на осциллографе вскидывается безразлично и монотонно. Рывки сердца раненой птицей там внутри переломанной клетки. Механический маятник, цокающий щелчками прибора. И капельница так же безразлично и монотонно в своем другом механическом ритме отсчитывает капли жизни…       Энди закашлялся, схватился рукой за грудь. Гримаса страдания прокатилась по лицу, тело вскинулось и беспомощно упало на подушки. Не проснулся. Зеленая полоса сплющила всплески, и они пошли чаще. Всего несколько секунд… рука вновь соскользнула на простыни. Камушек неестественно ярко и несоответственно моменту пошло сверкнул в ухе. Парень затих, но маска страдания закристаллизовалась на лице. Рой смотрел, и в нем самом все рвалось, только он не знал, не чувствовал, потому что… боль Энди заполняла его. В душе поднимался звон, лопались перегородки, перетирая его существо в месиво из битого стекла. Он вдруг понял, впервые осознал глубину собственных чувств. Он любит… только вот… поздно. Человек. Человечек. Один, а напротив весь мир, и выбор сделан. Ты и он. Мог летать, не захотел. Мог быть счастливым, не позволил себе. Мог жить, только вот отказался.       Там в треснувшей клетке ребер, заполненной мокротой и сукровицей, слабо бьется сердце Энди. Два аппарата и капельница. Он ведь готов был дышать за двоих, а теперь не ты, аппарат искусственной вентиляции дышит за него, потому что ему трудно. Очень. Осциллограф снимает мышечные сокращения бесчувственного сердца, а капельница… — Кто он вам? Сын? — негромко спросил сержант.       Рой вздрогнул. Слова показались раскатом грома. Взорвались и осели. — Мог быть, — ответил Маккена, преодолевая тонны отчаяния. — Он тот, кому я обязан всем, включая свою ничтожную гребаную жизнь. — Повезло пареньку, — вновь произнес сержант, понимая, что пауза слишком растянулась. — Вовремя вызвали скорую, а иначе в лучшем случае остался бы инвалидом, ну, а в худшем…       Инвалидом… Рой даже не думал об этом. Он невольно вспомнил про шест. Видео ко дню рождения. Столько усилий, чтоб было красиво. Напряжение мышц, сосредоточие на лице, натянутые в сталь жилы на шее… Он так хотел танцевать. Он грезил этим шестом. Говорил, сдохнет, но сделает… Сделает? Сломанная жизнь. Почему? Стив-Стив… Как можно было не видеть твоих чувств? И твоя жизнь смята, и своя собственная. И как смел ты явиться к нему после того, как…, а он не оттолкнул тебя, потому что любит… И Энди любил… А ты? — Как это случилось? — слова даются с трудом. Вязнут загустевшей массой. — Вам лучше спросить у миссис Грей. Она работает в аптеке на бензоколонке. Это ей он обязан жизнью. Наверное, он говорил что-то еще, но Рой не слышал. — Вы где-то остановились на ночь? — А? — Говорю, километрах в пяти есть мотель. — Да. Спасибо, сержант. — Поезжайте-ка туда. Завтра явитесь в участок, там все и оформим. — Да-да. Завтра, — ответил Рой, не в силах отвести взгляд от Энди. — Могу я увидеть врача? — Уже слишком поздно. Утром… — Но мне надо его видеть! Позовите мне этого чертового врача! — Тихо, тихо, — сержант пытался успокоить его.       На шум вышла медсестра. Никакие уговоры не помогали. Рой бесновался, пока не появился врач. — Покиньте помещение! — жестко сказал он. — Вы не можете себя так вести!       Маккена вдруг замер. — Пожалуйста, — взмолился он, — скажите лишь, что с ним. Я уйду, но я должен знать.       Слезы покатились из его глаз. — Пройдемте в ординаторскую.       Двадцать шагов длиною в двадцать километров. — Скажите, наконец, что с ним? — Успокойтесь. Могу я предложить вам кофе или чаю? — Кофе. Если можно, крепкий. — Да, конечно. Пациент поступил к нам ночью двадцать девятого апреля в четыре часа в критическом состоянии. В машине ему была сделана дефибрилляция сердца, так как его остановка зафиксирована в три пятнадцать. Первый удар произошел спустя четыре минуты. Должен сказать, это уникальный случай. Всего три минуты и было бы поздно. Я уже говорил, пациент поступил в крайне тяжелом состоянии. Переломы четырех ребер, многочисленные гематомы, высокая температура, передозировка лекарственными препаратами и посттравматическая пневмония. Вообще, по опыту знаю, люди не выживают с таким набором. Сильный организм. Сегодня утром на шестой день нам удалось вывести его из комы, но есть проблема. Он не отвечает на вопросы… — Почему? Что-то с памятью? — Не думаю. Тяжелых травм головы не зафиксировано. С ним работал психиатр и психолог. Они пришли к выводу, что у мальчика глубокий, тяжелейший посттравматический шок. Ему оказана вся необходимая помощь, и теперь остается надеяться, что организм справится. Вкратце так. У вас еще есть вопросы, господин? — Маккена. — Господин Маккена. — Насколько вы уверены… — Мы не уверены ни в чем, мы лишь надеемся. — Насколько вы надеетесь, что он поправится? — Повторюсь, все зависит от него, но есть еще одно «но». — Но? — Желание пациента жить. Он не хочет. — Он так и сказал? — К сожалению, да. Он плакал, когда понял, что очнулся. — Плакал? — Мальчик испытывает страшную боль, и я отчасти могу понять. К сожалению, пациент попал к нам достаточно поздно. Судя по состоянию легких и ран, он долгое время находился в мокрой одежде, что серьезно ухудшило состояние. Распространилась грибковая инфекция. Раны в очень запущенном состоянии. Грязь, трава. Не мудрено, учитывая, как он был одет. Ни нательного белья, ни нижнего, ни носков. Только куртка на голое тело, джинсы и кроссовки. Все мокрое и очень грязное. Видимо, он терял сознание, потому что одежда и волосы были в глине. Уникальный случай. Почти единичный… — Случай? — Что он вообще выжил. Я надеюсь, очень надеюсь, что все обойдется. Молите бога, чтобы я не ошибся. — Он отвернулся от меня. — Может быть, вы отвернулись от него? Во всяком случае, то, что произошло с ним, я имею ввиду, что он очнулся, не без его участия. А сейчас, если я ответил на ваши вопросы, надеюсь, вы не против, если мы заполним документы, потому что он числится у нас как неизвестный. — Да, конечно. Я оплачу страховку. — Не сомневаюсь.       Маккене не хотелось разговаривать, не хотелось никого слышать. Мужчины спускались по лестнице, и Рою казалось, что это ступени в ад. На первом этаже в приемной происходила возня. Истошно кричала какая-то женщина, сновали врачи. Маккена замер, когда увидел. Двое мужчин старались ее удержать, но она билась в безумном порыве. Недалеко возле каталки суетились врачи. Молодой человек, не старше Энди (Рой почему-то подумал об этом) весь в крови был без сознания. Напротив стоял пожилой мужчина с каменным лицом. Было видно, он пытается сдержать слезы, но они предательски проложили по щекам дорожки. Пострадавшему поставили капельницу и быстро покатили куда-то. Очень спешили. Рою пришлось прижаться к стене, чтобы не помешать. Он мельком взглянул на юношу, и ему на мгновение показалось, что он видит лицо Энди. Словно разряд молнии попал в него, Маккена вскрикнул, но сержант удержал его за плечо. Жизнь пронеслась перед глазами, словно кто-то хлестнул ее безжалостным кнутом. Когда Энди умирал, рядом не было никого. Рой только что понял. Никто не спорил с богом в неистовом порыве выпросить его жизнь. Никого, кто так убивался бы и плакал. Один… в последние секунды… Маккену передернуло. Только теперь перед ним разверзлась пропасть содеянного. В ней не видно дна, ибо его нет. Нет берегов, ибо они расползлись. Нет ничего, кроме чернеющей бездонной дыры. Женщина постепенно утихала, лишаясь сил. Ноги подкосились, и она потеряла сознание. Любовь связывает нас невидимыми нитями, а после все существуют в этом комке, и если они рвутся… это как перерезать пуповину, когда младенец кричит от ужаса и страха, что теперь остался один и прервана привычная связь.       Маккена сел в машину. Его трясло. Он понял, что не может даже переключить коробку передач. Все это время он жил за счет какой-то неведомой силы, что держала его. А сейчас ее нет, и он просто не может шевельнуться. Рой закрыл глаза и заплакал. Тихо, без слез. Там, наверху лежит тот, чью жизнь он попросту забрал. Разломал, разбил, раскрошил. А теперь сам сидит помятый и еле живой. В нем разлилась пустота. Рухнула, выдавив все, и в эту пустоту потянулись воспоминания. Они возвращались цепочкой, накручиваясь, словно движения на шест. Он подумал о том, как первый раз привез Энди домой, а тот стоял возле двери, не решаясь войти. Потом подумал, как застал мальчишку ночью гладящего его рубашки. Запоздалое чувство стыда прошло поперек воспоминания, зацепившись острыми краями. Дальше потянулись креветки, первое ЭТО, мост с рекламой… ангел… Рой вспомнил, это Энди подарил ему мир ангела. Падение с моста. Он вновь ощутил, как перепугался, когда не увидел парня. Не стоит этого делать. Сколько раз он говорил это. Не решился сразу, значит не стоит. Мальчишка впервые прикасается к шесту, а Стив касается его. Касается. Кто угодно, только не он. Это ты так решил? Почему? Эгоизм, замешанный на иррациональной ревности. Ревновал. До хруста костей ревновал, а после целовал, облизывал. Ты привык просыпаться вдвоем, словно так было всегда. Скрипящий диван, кровать с черными простынями. Ангел. Теплый, материальный. Человек. Человечек. Он был твой. До мозга костей. Весь. Без остатка. Шон говорил тебе то, что сам ты упорно не хотел видеть. Ты бы заплатил не больше двадцати долларов и то из жалости? А сейчас отдал бы и двести, и две тысячи, и двести тысяч, только чтобы вернуть назад время. Бросил бы на плаху все, включая собственную жизнь, но только это никому не нужно, потому что это ничего не стоит в сравнении с тонкой зеленой линией на осциллографе. И ей плевать, что ты готов растерзать в клочья жизнь, она лишь тупо выполняет свою работу. Фиксирует сокращения сломанного сердца. И Рой не знает, что из уголка глаза Энди непроизвольно скатывается одинокая слезинка. Пробегает по лицу, теряясь в ушной раковине. Ее не фиксируют приборы, не видят датчики, но она соскальзывает быстро и вдруг. Рой не знает, что волны страдания прокатываются по лицу парня, и он невольно сжимает распухшие губы, стараясь проглотить ком. Да и мальчишка еще не знает, что худшее не позади. Оно впереди. Ждет в засаде, точит когти, чтобы после ринуться и терзать. Он еще испытает, что у ада много ступеней, и он стоит, готовясь ступить на одну из них.       Внезапно в памяти возникают слова старухи, и Маккене кажется, что ее взгляд вновь копается внутри него. Он уже обменял свою жизнь на твою. Вот оно - то, о чем говорила мексиканка. Нить с камнями жизни разорвана и лежит бесполезная у тебя в кармане.       Рой почувствовал усталость. Дикую. Нечеловеческую. Навалившуюся тоннами веса. Он с трудом доехал до мотеля, упал на кровать, не раздеваясь, и провалился в беспамятство. Прошло часа полтора, и Маккена внезапно вскочил с криком. Как он не понял раньше? Три пятнадцать ночи после его дня рождения… Он вспомнил, что взглянул на время. Остановка сердца… в три пятнадцать… Слова врача механическим голосом всплыли в голове. Рой вдруг осознал, что смотрел на часы все четыре минуты…       Машина скорой помощи резко останавливается. Хлопают двери. Энди лежит головой на коленях женщины, и она шлепает его по лицу и кричит что-то отчаянно. — Скорее! Пожалуйста скорее!       У парня судороги. Его трясет. Он распахивает безумные глаза, а после вновь проваливается в небытие. Зрачки сужены, и от этого глаза кажутся огромными. Женщина плачет. Энди чувствует, как его трогают, расстегивают молнию на куртке, осматривают. Слышит, как ругается врач, увидев почерневшую грудь с воспаленной загноившейся ссадиной. Мелкий дождь сыплет на лицо муку, а мальчишка задыхается. Поверхностное хриплое дыхание, кашель, изо рта брызги сукровицы. Умирает. Тяжело и медленно. — Что с ним?! — он едва различает голоса. Они сливаются, превращаясь в звук заедающей пластинки. — Не знаю! Он принял огромную дозу обезболивающих… — Чего?! Энди не различает название лекарства. — Сколько?! — Не знаю! Четыре ампулы… Все… — Сколько времени назад?! — Да не знаю я! Минут пятнадцать! — Пульс?! Ритмы сердца?! — Вода есть?! Скорее! Несите много!       Скрежет какого-то металла почти вызывает болевой спазм. Что-то грохочет… Фигуры над ним блекнут, распухают. Ему кажется, они валятся на него огромным черным монстром. — Кладите на бок! Держите голову! Рвотные спазмы… исторгается вместе с сознанием, потому что кто-то давит на корень языка… Уходит. Существо его сбивается в ком в солнечном сплетении. — На три взяли! Раз! Два! Три! Взяли! — Блядь! Да на нем живого места нет!       Мальчишка почти не чувствует, как его поднимают и кладут на носилки. Он бьется и вдруг вскрикивает, выгибается назад, мякнет, теряя сознание. — Пульс падает! Сердце не прослушивается! Он уходит! — Время?! — Три пятнадцать! — Смерть!       Энди кажется, что он несется куда-то. Страшно. Вот-вот разобьется. Боль. Шум. И вдруг все стихает. Ватная теплая тишина. Невесомость, и он парит. Темно. Откуда-то сверху слышатся голоса. Парень поднимает голову. Там справа кафедра. Желтоватый свет сзади выхватывает из темноты ее контур. Три фигуры. Они в плащах и капюшонах. Энди не может различить лиц, но точно знает: среди них двое мужчин и женщина. Совещаются. Он поворачивает голову и видит свои крылья. Значит, удержали. Высоко над головой, сложены в купол. Внизу, далеко под ним дождь, машина, перепуганные врачи, но это ничего не значит, потому что те трое решают его судьбу. И боли нет. Видимо, она осталась под дождем. И страданий нет, потому что и быть не может. Он парит в уютной пушистой мгле, и ему нет дела до того, что Рой ошалело смотрит на часы. Три пятнадцать. Так тому и быть. Но путь еще не окончен. Те двое наверху разговаривают. Третий… парень точно знает, он глубокий старец… молчит. Это похоже на суд. Они кивают, когда старец начинает говорить. Язык непонятен. Никогда раньше Энди не слышал его. Звучный, приятный. Как видно, двое соглашаются, почтительно наклоняясь. Решение принято, и парень стремительно падает. Он так и не узнает, что Властители Кармы перекинули камни на весах его жизни… Он так и не узнает, кто они. Он не вспомнит… — Блядь! Сука! Не угадала! Скорее! — По схеме. Адреналин один кубик… — Да! — Атропин ноль один… — Да! — Амиодарон триста миллиграмм на двадцать глюкозы… — Да! — Бикарбонат натрия каждые пять минут! — Печень угробим! — Уже без разницы! Есть другие предложения?! — Твою мать! Делаю! — Дефибриллятор! — Не вытянем! — Рано ему! Еще поживет! — Все ребра переломаны! Ставить некуда! Можем добить его! — Куда уж больше?! Рискнем! Ставь выше! Верхние вроде бы целы! Выхода нет! На три разряд! Раз! Два! Три! Разряд!       Тело вскидывается и безвольно падает вниз. Все напряженно смотрят на табло. Оно молчит. — Нет! — Блядь! Еще! Раз! Два! Три! Разряд! — Сокращений нет! — Еще раз! Раз! Два! Три! Разряд! — Есть, мать вашу! Слабые! Кажется, едем! — Сменю работу к чертовой матери! Пульс?! — Восемнадцать! Двадцать! Двадцать четыре… — Давление?! — Сорок на пятьдесят! Почти жив! — Пошел… пошел процесс! Дыши! Давай, мальчик, давай! Не время тебе еще! — Надо снять мокрую одежду и грелку к ногам! Дайте теплое одеяло! — Держись, парень, раз не помер! Изо всех сил держись, милый! — А женщина где? — Не знаю! — Найди! Мы едем!       Женщина садится в машину. Зачем? Ведь она его не знает. Не знает ни имени, ни возраста. Она просто оказалась рядом, чтобы спасти, потому что… просто больше никого не было.       Машина укачивает. Энди без сознания. Уставшие врачи молча переглядываются, улыбаются, а потом начинают смеяться. Женщина нежно смахивает слезинку, соскользнувшую по щеке парня. Она тоже улыбается, глядя мальчишке в лицо. Прибор показывает, как бултыхается сердце. Еще не вышло из контузии, запуталось, словно забыло, в каком направлении бежало. Отряхивается, расправляется, гордо вскидывая клапана. Трудно ему, но Властители Кармы отодвинули костяшки на счетах, да и Мойры еще отмотали нить из клубка жизни. С днем рождения, Рой. * Четыре минуты.