История Джигоку 2: Восстание грешников

Ичиго плавно спикировал вниз без особого труда, так как вокруг была достаточная концентрация духовных частиц для того, чтобы безбоязненно использовать шунпо, Сонидо или даже простое хохо. — С вами всё в порядке? — ещё издалека крикнул парень таким непринуждённым тоном, будто бы и не он недавно почти вручную разорвал грешника пополам, а после оторвал противнику голову. — Зато с тобой сейчас будет не в порядке! — мгновенно завёлся Судьба, схватив временного шинигами за грудки косоде, чтобы тот не смог куда-нибудь улизнуть, и злобно заорал прямо в лицо, отчего глаза налились кровью: — Ты что с цитаделью устроил, кретин? Несколько тысяч лет она стояла нетронутая. А потом пришёл ты — и всё испортил! Так что восстанавливать будешь сам, но не в одиночку, — он перевёл дыхание и с новыми силами принялся ругать Одиночество и Слабость, которые решили сражаться с загипнотизированными Старостью и Властью прямо посреди одного из запутанных коридоров в замке. — Есть у нас тут провинившийся квартет, который будет работать наравне с тобой. Послала же мне Вселенная таких непроходимых тупиц в виде коллег и главного идиота среди всех на роль Эммы Дай-О! *** Несмотря на то, что Судьба заставил даже собственного начальника пахать в поте лица вместе с несколькими подчинёнными, Вайзард не мог не признать, что это, в какой-то степени, даже хорошо. Физический труд парня всегда прельщал куда больше, чем бессмысленная писанина и разборка нудных документов, оставшихся от предыдущих Королей Ада. Жаль, но это не означало, что бумаги чудесным образом испарятся (хотя у Ичиго мелькала шальная мысль поджечь всё к чёртовой бабушке с помощью Шаккахо или даже Серо!) и временному шинигами не придётся возиться, сидя на ужасно неудобном троне-стуле. Но любому счастью приходит конец, ведь зачастую оно так мимолётно и эфемерно. Общими усилиями (Судьба не смог удержаться от того, чтобы не проследить за ходом работ, чтобы всё в результате было как надо) они отстроили разрушенный купол, несколько месяцев работая монтажниками, плотниками и штукатурами настолько усердно, что и. о. шинигами за это произведение искусства, полученное в итоге, в Генсее должны были дать не меньше денег, чем стоила Каракура. Или, по крайней мере, в это хотелось верить откровенно заколебавшемуся Куросаки, который с гордостью взирал на дело собственных рук. Торжественный момент, как обычно, испортил Пустой, ехидно заметивший: «Не пришлось бы отстраивать, если бы один рыжий идиот не решил бы к чертям снести крышу в собственной — подчёркиваю трижды и ставлю жирный восклицательный знак! — цитадели!» «Мог бы не давать реатсу тогда для призыва маски», — буркнул Ичиго, почесав кончик носа от лёгкого смущения, мысленно давая себе подзатыльник за такое необдуманное решение. «Я же думал, наивная душа, что ты для сражения с Кокуто требовал маску! Ещё удивился, чего ты так мало взял, а не хапнул для Берсеркера», — фыркнул Хичиго. Он чуть прищурился, неожиданно серьёзно посмотрев тонкими щёлочками глаз, которые казались полностью жёлтыми, и вкрадчивым голосом спросил: «Не желаешь, кстати, поговорить с нами о том, как ты решил ту маленькую проблемку с теоретическим бессмертием того грешника?» Третий Эмма Дай-О вздрогнул, как от пощёчины, и зябко передёрнул плечами, словно замёрз. Улыбка, которая возникла из-за шутливом перепалки с Широсаки, быстро исчезла, сменившись на хмуро-задумчивое выражение лица: «Нет». «А мы думаем, что надо», — требовательно произнёс неожиданно вмешавшийся в разговор Зангетсу, сделав ударение на слове «надо». «Иди сюда, Ичиго. Твоя душа в смятении — и кругом всё заволокло сизым туманом. Иди сюда. Мы разберёмся в причине твоего непотребного состояния». — Причина моего непотребного состояния? — пробормотал временный шинигами, появляясь перед двумя напарниками. Во внутреннем мире, как и упомянул духовный меч, стоял плотный серый туман, скрывающий горизонт. Он был настолько густым, что стирал всё в пределах трёх шагов, из-за чего ступать по бетону и стеклу небоскрёба приходилось осторожно: никогда не знаешь, когда нога зависнет в воздухе, а тело, потеряв равновесие из-за внезапного скачка испуганного сердца, сбившегося с привычного размеренного ритма, ухнет вниз, в темноту и неизвестность. — Наверное, всё дело в том, что я впервые убил человека, — он растерянно посмотрел на собственные ладони, будто хотел увидеть на пальцах чужую вязкую алую кровь. Но даже при всём странном мазохистском желании он не смог бы, ведь Непрощённого он убил не с помощью рук, а с помощью синих огненных крыльев. — Ты не впервые убиваешь, — фыркнул Пустой, выныривая из тумана слева. Он был безоружен, но проводник душ точно знал, что появись здесь или в реальном мире какая-нибудь угроза, как уверенные крепкие пальцы, обтянутые пугающей бледной кожей, ухватятся за забинтованную рукоять шикая, а после, быть может, и банкая. — Сотни и тысячи Пустых, Зависимый Кария (помнишь такого? В той битве я опять спас твою задницу, как и с Бьякуей! И, что особенно смешно, на одном и том же холме Соукиоку!), пара арранкаров… Ты и Айзена хотел угробить, чего уж там. Да и многих своих друзей-шинигами в самом начале чуть ли не до смерти доводил смертельными ранениями. И не людей ты убиваешь, кретин. Никто из них — заметь, никто! — не был человеком. — Я не могу объяснить, в чём дело. Раньше я не задумывался над этим, это меня не беспокоило так, как теперь, — он взъерошил волосы, пытаясь успокоиться и понять собственные запутанные чувства. — Я не считал те убийства убийствами, потому что находил оправдание. Объяснить же своё поведение с Кокуто я не могу. Слишком противоречиво… — Зато я могу, — мерный голос занпакто напоминал тяжёлый звон колоколов. — Понимание и осознание — разные вещи, хоть и кажутся схожими. Осознание всегда приходит позже. Но куда более интересно то, что ты назвал Кокуто человеком. Ты до сих пор считаешь его таким же, как ты? — Я не человек, — горько усмехнулся Вайзард. Короткое признание заставило глаза Пустого полыхнуть самодовольным огнём, будто он долгое время ждал этих слов из уст хозяина тела. — Больше нет. Давно должен был это понять. Я цеплялся за человеческую сущность долгое время, даже когда стал Царём Джигоку. Это не позволяло мне раскрыть весь свой потенциал, все свои силы. — А как же способности шинигами и арранкаров? — с любопытством спросил Широсаки, хотя «минуса» трясло от еле сдерживаемого восхищения: он до жути обожал, когда характер Ичиго в очередной раз ломался, становясь твёрже и ужаснее. — Улькиорра и Гриммджоу имеют способности арранкаров, хотя они стали демонами. Они не отказываются от прежних даров — и я тоже не откажусь, но не в ущерб новым и теперь основным. Я Эмма Дай-О, — склера глаз Куросаки словно выцвела, как и радужка, став сначала серой, а потом полностью налившись чернотой. — Не временный шинигами со способностями арранкаров. Теперь только Эмма Дай-О. — О да! — выкрикнул Пустой, довольно скалясь и скрипяще смеясь. — Ты наконец-то стал настоящим Королём Ада! Ты всё же осознал это! Отлично. Но как же насчёт Кокуто: ты считал его человеком тогда, когда вы сражались? Ты испытал к нему какие-то чувства? Жалость? Сострадание? Или ты до сих пор верил в то, что его можно спасти? — Мне казалось, что любого можно было спасти, — тихо пробормотал юноша, прикрыв веки, — но не грешников. Я допустил ошибку и расслабился, что дало Кокуто короткое преимущество. — Тем не менее, ты победил, а остальное не столь уж важно. Не жалей о содеянном, Ичиго, ведь это бесполезно. Ты не изменишь прошлое, — подвёл черту Зангетсу, который так и не вышел из дымки. — Туман рассеивается, — заметил он, затихнув. Разговор духовный меч посчитал законченным. — Каково тебе понимать, что ты убийца? — поинтересовался Хичиго, который не мог не проехаться по больному месту лишний раз, чтобы убедиться, что Ичиго может дать достойный ответ. Но в этот раз ответ не интересовал Пустого: он отлично видел состояние Верховного Судьи, которое отображалось, как в зеркале, исчезновением тумана и появлением красного серпа месяца. — Если тебя это успокоит, то могу сказать кое-что важное. Ты убил его, но духовные частицы, потеряв связь из-за твоего клинка, рассеялись по Джигоку, как и в случае с арранкарами и шинигами, если их убивать не в Генсее. Он станет воздухом. Или частью нового Стража. Мир полон таких реинкарнаций, так почему же ты не рыдаешь, Ичиго? — Мои слёзы высохли на могиле моей матери. — Хороший ответ, — рассмеялся Широсаки, запрокинув голову к небу. — Одной проблемой в твоей душе меньше. — А есть другие? — встревоженно переспросил юноша, но Пустой ушёл вглубь внутреннего мира, не удосужившись прояснить собственное замечание. *** В «Каменной Чаше» было удивительно тихо. Куча демонов, которые любили ошиваться возле статуи Эммы Дай-О, попивая чай и болтая о различной чепухе, вплоть до предпочтений в постельном (и нижнем тоже) белье, бесследно испарились, в который раз прочёсывая собственные измерения на предмет какой-нибудь подлой пакости, которую могли бы оставить хитрые Непрощённые. Пока ничего подозрительного обнаружено не было, но это не могло способствовать ослаблению внезапно разыгравшейся паранойи у исполнительного Улькиорры, который не хуже Короля Ада мог управлять демонами, что были ниже по рангу. Судьба удивлённо хмыкал и уважительно смотрел на внешне хрупкого Шиффера, который имел власть и над Гриммджоу, который донельзя любил устраивать спарринги с Гневом (он хотел бы и с Верховным Судьёй, но тот окопался в кабинете под неусыпными очами Воли Ада). Смерть вскоре после подавления восстания грешников вернулась в «Каменную Чашу», чтобы в окружении собственной реатсу быстрее вернуть силы и сноровку. Когда два бывших арранкара спасли Старшего Жнеца от массового и спланированного нападения Непрощённых, Улькиорра весьма грубо выжег ограничивающую печать с тела, что тоже нанесло немалый урон рейтаю. Тогда не было выбора, да и не до того было. А после оказалось, что последствия такой самодеятельности могли бы быть крайне плачевными. Но благодаря умелым рукам Обмана девушка быстро шла на поправку. Так что теперь она отсиживалась у себя, дни напролёт наблюдая за тем, как волны плещутся о край каменной платформы. Это успокаивало. Лёгкий солёный ветер трепал полы чёрно-красного вафуку бывшего временного шинигами, когда он появился в измерении Смерти. Когда Хичиго говорил о ещё одной проблеме, Куросаки сначала не понял, о чём он говорил. И лишь тщательно покопавшись в себе и вырыв наружу притупленные ранее чувства, парень понял, о какой проблеме шла речь. Все демоны чувствовали, как изменялась реатсу преемника Мугетсу, когда рядом находилась Смерть: она была то нежной и предельно осторожной, боящейся навредить девушке сильным давлением и невероятными объёмами, то преображалась до неузнаваемости, становясь страстно льнущей к девушке, желающей пропитать каждый миллиметр женской кожи, чтобы все знали, что чувствует юноша. Духовная энергия бросалась из крайности в крайность, что замечали все, кроме самого Ичиго и Смерти. «Любовь зла», — шипел сквозь зубы Судьба, намеренно не договаривая конец человеческой поговорки. Он плевался, ругался, брезгливо отворачивался, но следил за отношениями единственной сестры и нового Эммы Дай-О. И вот сегодня Ичиго взял себя в руки, собрал всю волю в кулак и решил объясниться девушке, в которую был влюблён. Даже мысли об этом заставляли скулы немного розоветь, но он быстро взял себя в руки и отправился в «Каменную Чашу», преисполненный решимости. Всё же, по традиции, первым должен признаваться в любви представитель «сильного пола». Смерть сладко спала, прислонившись спиной к статуе Царя Джигоку. Куросаки застыл на месте, мгновенно потерявшись в собственных ощущениях. Немыслимо хотелось выжечь тонкий образ девушки у себя на сетчатке, но он знал, что память надёжно сохранит это воспоминание. Он неслышно приблизился к демонессе, чувствуя, как гулко бьётся шальное сердце в груди. Короткой волной нахлынул страх: что если она вдруг проснётся от такого громкого звука? Но чудом сохранившийся здравый смысл быстро успокоил расшалившиеся нервы. Эмма Дай-О присел на корточки рядом со Старшим Жнецом и аккуратно убрал со лба короткие красные пряди. Еле сдерживая щемящую нежность, юноша ласково погладил девушку по щеке, мимолётно отметив, какая у демонессы гладкая кожа, в отличие от собственных ладоней, полностью покрытых огрубевшей от постоянных мозолей кожей. А после наклонился и поцеловал Смерть в лоб, словно возвращая тот «поцелуй на удачу» перед началом битвы против Кокуто. «Не сегодня», — с лёгкой тоской подумал Ичиго, не решаясь прервать чужой сон ради глупого и показавшегося вдруг ненужным объяснения. Он встал на край платформы, приготовившись стремительно прыгнуть в шунпо, но не смог устоять перед соблазном и обернулся. Губы Смерти изогнулись в сонной улыбке, словно снилось что-то приятное. Ичиго против воли улыбнулся в ответ и исчез, подумав, что когда-нибудь он сможет объясниться. И, может быть, она ответит взаимностью?