История Джигоку 2: Восстание грешников

Если ненависть можно было бы измерять в определённых единицах, как например, скорость или объём, то счётчик при приближении к Кокуто наверняка подорвало бы вместе с окружающими к чертям. После поражения с тяжёлой подачи Ичиго (а у Куросаки рука была совсем не лёгкая, а скорее даже — наоборот) грешника цепями затянуло в самые низы Джигоку. Он и раньше обитал не под алыми небесами, справедливо рассудив, что наверху шансов огрести от лапищ и челюстей Воли гораздо больше, так что Непрощённый поселился в жуткой пещере на нижних уровнях. Но это было раньше и — на добровольной основе. К отсутствию света он привык быстро, ведь не требовалось большой практики — только посидеть в полной темноте, погрузившись в безмолвие, беспамятство, транс, граничащий с помешательством несколько часов подряд. Зато было много времени для того, чтобы посидеть. Наверное, Кокуто сидел, хотя ощущения здесь были даже не притуплены. Чувств не было, что вводило в ещё большее заблуждение. Непрощённый обдумывал всё, что произошло до того, как он попал сюда. Поначалу идея обратиться к рыжеволосому временному шинигами, не умеющему ни на йоту контролировать ужасающую полную форму Пустого, казалась великолепной. В конце концов, что было терять? Умереть он не мог, потому что душа вновь переродилась бы в Аду, а в случае победы — сладкий куш, от мыслей о котором текли слюнки. К тому же так удачно подвернулась кучка жалких грешников, которые и сыграли отведённые роли главных антагонистов на радость и потеху. Всё было замечательно: Куросаки в нужный момент потерял контроль, чуть ли не разбив все ненавистные цепи, он «поплакался» и рассказал правду-неправду. А потом завертелось. При воспоминании об этом Кокуто мог только злобно скрежетать зубами в бессильной ярости, ведь бестолковый и. о. шинигами в самый ненужный момент научился частично управлять Пустым — то есть подавлять — и понёсся в очередную бессмысленную атаку. Дальше Непрощённый не мог поверить глазам. Он не хотел. Он не находил причин, почему Джигоку внезапно даровал Ичиго силу, почему позволил вынести приговор, будто он был Эммой каким-то и почему проводник душ смог с такой пугающей лёгкостью воспользоваться властью, данной Адом. Мысли вертелись в голове, подогревая интерес, но выхода не находили, так как подтвердить или опровергнуть сумасшедшие теории не мог никто. Здесь он был один. Никто ещё не провинился настолько, как Кокуто, по мнению Джигоку. Никому бы и в голову не пришло с помощью усиленного Серо неуравновешенного Вайзарда (живого человека, к слову!) попытаться освободиться от бремени грешников. Мужчина знал, что со временем от пребывания здесь без определённой защиты, которая была отнюдь не огромным количеством реатсу, кстати, потому что этого добра было в достатке — рейтай[1] начинал медленно, но верно разрушаться. Поэтому Кокуто и спешил поскорей решить возникшую проблему, нависшую над головой как Дамоклов меч. Ведь окончательное разрушение рейтая означало лишь одно — превращение в духовные частицы, из которых и состоял великий и могучий Ад. Сначала измерение даровало безумное подобие бессмертия, как некий залог, который оказывался с практически незаметными, но бешеными после процентами. Не каждый осознавал скрытую хитрость в залоге, который выплатить можно было только жизнью. Было предположение (пока Кокуто маялся от безделья, он над многим размышлял), что таким образом Джигоку поддерживает внутреннюю жизнедеятельность, то есть перемещение и функциональность Стражей Ада. Кстати о птичках: Воля — отдельный пункт в размышлениях. Громадная туша, полная духовной энергии, с пугающей местный контингент аурой, с грозным безинформативным рёвом, сжирающая всё на пути: и для чего? Ради того, чтобы пожирать души людей? Слабо верилось в такую чушь. Пошевелиться было невозможно. Остатками ощущений грешник чувствовал, что тело перестало регенерировать как раньше, словно он не связан с Джигоку. Хотя восстановлением тот процесс можно было назвать с большой натяжкой: в определённый момент Непрощённый умирал, а после — возрождался лавообразной массой, которая некоторое время имела цель только ползти в укромное местечко, чтобы принять человеческую форму. После такого Кокуто обычно был уставшим, будто Ад за финты и бонусы требовал жёсткую плату, что, впрочем, если и было замечено среди других, то считалось обыденным. Не Сейрейтей, так зачем жаловаться на лишние уловки. Он привык чувствовать боль, даже самую легчайшую, как лёгкое недомогание при воскрешении. Он научился терпеть даже мучительный процесс смерти. Но не чувствовать ничего было странно и непривычно. Пугающе. Ни один человек не мог так регрессировать, ведь это противоречило всему! Порождало бесконтрольную панику. Порой становилось настолько страшно, что возникал вопрос: существовал ли он? Был ли в Генсее человек по имени Кокуто, который «отомстил за смерть сестры» и после законно отправился отбывать наказание в кошмарнейшем из измерений? Может, он — искусственное сознание, заключённое в предмет на неограниченный срок, которое придумало внешность, личность, историю и семью, способности и цель в жизни, чтобы не прозябать бесцельно оставшуюся вечность? Что если это было так? Но даже если это являлось правдой, то Непрощённому не оставалось ничего, кроме как пребывать в ожидании и, вспоминая, разбирать прошедшую жизнь на отдельные фрагменты, анализируя поступки в попытке узнать: что было величайшей ошибкой? Желание «заступиться за сестру»? Глупая смерть в Генсее после? Осознание истины? Идея побега? Исполнение или средства, которые использовал? Или же что-то другое? А может — и кто-то другой? Раз за разом Кокуто натыкался на одно и то же имя, из-за которого всё пошло прахом, все старания и мечты о светлом будущем, о долгожданной неограниченной ничем свободе! Куросаки Ичиго. Только ненависть к тому, кто носил это имя, заставляла влачить убогое существование в надежде, что Вселенная даст шанс разорвать цепи, навсегда сбежав от тлетворного внимания Джигоку, и отомстить страшным образом. Грешник помнил, насколько временному шинигами, подвергшемуся холлоуфикации, была дорога семья и друзья. Уязвимых мест у него хватало, но самым болезненным стали бы слабенькие сёстры, почти незащищённые от всяческих опасностей. Кокуто знал, что он — сильнее Вайзарда, ведь тогда Кокуто мог победить Ичиго в банкае. Вряд ли он научился контролировать форму Пустого, а Ад не предоставит возможности снова быть под защитой «золотой брони», способной управлять Волей и цепями. Такой фокус прокатывал по закону подлости лишь раз и то — на чистом везении. Оставалось только ждать и надеяться, что час свершить месть придёт. Металлическое звяканье, будто кто-то дотронулся до кандалов в попытке что-нибудь сделать, отвлекло Непрощённого, отчего тот усмехнулся: цепи, что находились в Джигоку на теле каждого провинившегося, не могли запутаться, но могли служить отличной защитой или средством нападения. Он знал не понаслышке, ведь сам пользовался их превосходными характеристиками, превращая отрицательные качества — в неоспоримые плюсы. Сознание внезапно залил всепоглощающий свет. Он был настолько ярок, что на свободном от чёрной повязки глазу выступили слёзы. Кокуто давно — или прошло не так много времени с момента заключения? — не видел чего-то столь ослепительного. — Ничего себе заклинания удерживают его! — вздохнул рядом кто-то, судя по голосу — женщина. Мужчина дёрнулся: даже сравнительно тихая речь показалась оглушающей, будто со всей мочи зазвонил тяжеленный колокол. — После такого мне два года восстанавливаться. Зачем я вообще ввязалась в эту авантюру? — риторически спросила она у неизвестно кого, аккуратно освобождая пленника, по грудь погружённого в лаву. Он был подвешен над огненным кратером за цепи, которые пробивали торс и руки с периодичностью в двадцать сантиметров. Раздался ещё один голос, тоже — женский, но на этот раз — более резкий, знакомый интонациями: — А твоя работа на этом и закончится. Ты не будешь участвовать ни в одной операции потому, — вторая женщина громко щёлкнула пальцами, после чего раздался характерный для цепей звон, а после — нечеловеческой силы вопль, — что останешься здесь навсегда, наивная дура. Джигоку всё равно, кто тут варится в магме, ты или он. Главное, что будет жертва, которая страдает, — равнодушно заключила она, взваливая ничего не видящего Кокуто на плечо, чтобы помочь идти. — Ты обманула меня! — истошно орала первая. Крик сопровождался тошнотворным запахом палёной плоти. Грешник удивился: пока он был в лаве, то не чувствовал ни малейшего запаха, а сейчас — такое разнообразие! — Гори в Аду! Твой план никогда не воплотится! Ты знаешь это! — Как страшно, — судя по интонациям, обладательница властного голоса иронично улыбнулась. — Мой план уже работает: он жив и относительно цел, ты — там. Знала бы ты, как надоела мне за время нашего знакомства и путешествия, ни за что не пошла бы за мной следом. Джигоку не спешит взвалить на наши головы кару. Прощай. — Кто ты? — хрипло проскрипел Непрощённый, медленно шевеля ногами, чтобы помочь той, кто освободил от тягостного одиночества. — Зачем спасла меня? — Не задавай глупые вопросы. Ты дал всем грешникам идею, как можно сбежать отсюда, — мягко отозвалась собеседница, забывая о холодной стали в голосе, с которой она говорила с подчинённой. — Ты можешь помочь всем нам, можешь возглавить недоверчивых. Сейчас Непрощённые не имеют сильной организации. А ты — знаменитость, поможешь собрать вокруг себя культ. — Ты так и не ответила на вопрос: кто ты? — упрямо повторил он, часто моргая. Глаза постепенно привыкали вновь видеть, так что Кокуто смог рассмотреть бесконечные оранжево-красные пески, жёлтую дымку на горизонте и профиль женского лица, который был закрыт каштановыми волосами, остриженными под простенькое каре. Рука, перекинутая через чужое плечо, нащупала кусок ткани. Шарф? — А ты не помнишь меня, — голова повернулась, и он удивлённо посмотрел в чужие глаза, так похожие на собственные серо-карего цвета, — братик? — Юмино[2]?